Форум «Мир фантастики» — ролевые игры, фантастика, фэнтези

Вернуться   Форум «Мир фантастики» — ролевые игры, фантастика, фэнтези > Общие темы > Творчество

Важная информация

Творчество Здесь вы можете выложить своё творчество: рассказы, стихи, рисунки; проводятся творческие конкурсы.
Подразделы: Конкурсы Художникам Архив

Ответ
 
Опции темы
  #1  
Старый 26.05.2017, 12:06
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Мечи Не мой мир

"Не мой мир"

С 19.06 - первый вариант марафона

1 неделя

продолжение (не в зачёт, написано ранее)

2 неделя

продолжение (не в зачёт, написано ранее)

3 неделя

4 неделя

5 неделя
1 2 3 4 5 6 7

6 неделя
1 2 3 4 5 6 7

7 неделя
1 2 3 4 5

8 неделя
1 2 3 4 5

9 неделя
1 2 3 4 5 6 7

10 неделя
1 2 3 4 5

11 неделя

12 неделя
Миниатюры
Нажмите на изображение для увеличения
Название: Карта.jpg
Просмотров: 41
Размер:	131.9 Кб
ID:	15423  
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Vasex; 01.12.2017 в 21:51.
Ответить с цитированием
  #2  
Старый 26.05.2017, 14:23
Мастер слова
 
Регистрация: 16.08.2007
Сообщений: 1,393
Репутация: 483 [+/-]
А ты точно не забьешь на это дело? :))
Ответить с цитированием
  #3  
Старый 26.05.2017, 15:39
Аватар для Vasex
overdigger
 
Регистрация: 20.02.2007
Сообщений: 8,303
Репутация: 1424 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Vasex
Нигвен, он, если правильно помню, два старых марафона одолевал)

Короче, все снова участвуют, кроме тебя.
Ответить с цитированием
  #4  
Старый 26.05.2017, 17:41
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Цитата:
Сообщение от Нигвен Посмотреть сообщение
А ты точно не забьешь на это дело? :))
Точно. Но это не точно)
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя
Ответить с цитированием
  #5  
Старый 26.05.2017, 17:57
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Vasex, одолевал-одолевал)

Дабы не флудить в теме короткими пустыми сообщениями, анонсирую будущий текст.
Никогда такого не писал, но ностальгия требует. ИТАК!

1. Попаданцы
2. Огнестрельный боевик-фэнтези, автомат и магия))) с.т.а.л.к.е.р. нервничает
3. Знакомый всем с детства мир в новой, сугубо мрачной и депрессивной окраске
4. Нечёрнобелость налицо
5. Пишу всерьёз, планирую закончить и прославиться)
6. Психологическая окраска, выстраданные герои
7. Заготовки - на уровне нереализованных задумок, те куски, которые беру из них, идут "вне конкурса".
8. Happy Hunger Games! And may the odds be ever in your favour!
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Винкельрид; 29.05.2017 в 14:13.
Ответить с цитированием
  #6  
Старый 26.05.2017, 18:21
Аватар для Vasex
overdigger
 
Регистрация: 20.02.2007
Сообщений: 8,303
Репутация: 1424 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Vasex
Цитата:
Сообщение от Винкельрид Посмотреть сообщение
Нечёрнобелость
Главное, чтобы нечернобыльность.
Ответить с цитированием
  #7  
Старый 28.05.2017, 00:12
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
За эту неделю, 9000 зн. б. п.
Скрытый текст - ДУХ БЕСПЛОТНЫЙ:

ДУХ БЕСПЛОТНЫЙ
В восемь ты мечтаешь быть индейцем. Лучше – дакота или делаваром. Скачешь верхом на табуретке, делаешь наконечники стрел из консервных банок, мастеришь леггинсы из старых джинсов, протираешь глазами дыры в фильмах студии «Дефа»...
В одиннадцать ты грезишь футболом. Облизываешь взглядом залитые ярким солнцем поля Мехико; восторженно визжишь от маленького Марадоны, оставляющего в дураках дылд из бельгийской обороны; выскакиваешь во двор, не продрав глаза, с намереньем приползти домой, когда мяча уже будет не видно в траве...
В тринадцать летаешь в космос, соорудив рубку из старого холодильника, читаешь днями напролёт «Астрономию» и «Технику – молодёжи»...
В пятнадцать бежишь с рублём в видеосалон, чтобы встретиться с Брюсом Ли, дышишь пылью и сыростью – вот так, одновременно, - подвального зала, разбиваешь до крови кулаки о покрышку и, до неё же, - носы и губы в жестоких драках без причины и смысла...
В семнадцать посматриваешь в сторону голубых беретов, чтобы в двадцать вернуться и положить в шкаф такой же...
А в двадцать пять ты вдруг умираешь. И не чувствуешь страха, только удивление: неужели – всё? неужели – вот так? И жизнь, что проносится перед глазами, твоя собственная жизнь со всеми счастливыми и постыдными моментами, тебе совсем не интересна. Этот фильм, нарезанный неумелым монтажёром, скачет через годы и километры, мешает в кучу радость и горе, лица, слова, эмоции. Всё вперемешку. Не салат, а уже помои. Ты не хочешь смотреть, тебя тошнит от мельтешения. Тебе тяжело и нечем дышать. Хотя, к чему патетика? Нечем дышать совсем не от фильма. Нечем дышать, потому что шипит в незажжённой конфорке газ, а ты не можешь пошевелиться. Всё, что в тебе живое – это сердце и глаза. Первое – неслышно стучит, вторые – смотрят. Закрытое окно, капающий кран, гудящий холодильник, обшарпанный круглый стол. Что умрёт первым? – такой глупый вопрос формулируется в голове, и также глупо ты уговариваешь: пусть первым умрёт сердце, пусть глаза будут видеть чуть-чуть дольше. Это не молитва, ты совсем не умеешь молиться, потому что знаешь, что никакого бога нет. А если и есть, то он давно уже оглох и ослеп.
Комната мутнеет и плывёт. Растекается, как на картине Дали. Газовая плита становится слоном на длинных тонких ножках. Люстра загорается синим пламенем. Настенные часы пузырятся, как глазунья. И на секунду – до того, как умирают глаза – ты успеваешь увидеть себя. Со стороны, взглядом отлетевшей души – совершенно безучастным.
Скрытый текст - ЗАПАХ-1:
ЗАПАХ
1.
В подъезде воняло сырыми тряпками. Ненавижу этот запах, запах аккуратной нищеты.
Я шагал по ступенькам, сторонясь загаженных перил, и думал о том, как спят киты. Размышления были ленивые и бессмысленные, мне не нравилось это занятие, но дурацкую привычку я искоренить никак не мог. Когда-то, в армии, она очень помогала коротать время. Ничего дельного я так и не придумал, что только ухудшило и без того неважное настроение. К хозяйке приезжали родственники с Севера, и мне предложили заняться поисками новой квартиры. Не то чтобы меня пугало переселение - вещей у меня было как у Диогена, к смене квартир я давно привык, - но сама мысль, что дома у меня нет, и вряд ли он скоро появится, раздражала. Отсутствие жилья было давней и мало-помалу подъедавшей меня изнутри проблемой, вроде сезонной аллергии. Иметь крепость, где можно закрыться от всего вокруг, где ты сам себе хозяин, - пожалуй, это было единственной моей мечтой. Я не был затворником-интровертом. Я любил спорить с умными людьми и мог поддержать любой разговор, но, в последнее время, всё чаще подлетала противная мыслишка, что умных людей вокруг становится всё меньше, прочих – всё больше, и говорить с ними или даже просто находиться рядом стало нудной пыткой, вроде капанья водой на затылок. Самое неприятное, что все мои попытки уйти от общения с людьми приводили к обратному: они всё настойчивее лезли в мою жизнь. Спасения не было никакого. Что ж, утешать себя я никогда не умел. Киты спали где и как попало, дома у них тоже не было.
Подъездная дверь распахнулась, когда я только потянулся к кнопке домофона. Мой болезненно острый нюх возопил от острого перегара. Слух резанула песенка пьяницы - эксклюзивно для меня: «Ну давай, проходи, человек мой дорогой...» Не знаю, почему, но мне сразу захотелось назвать весёлого и любезно пропускавшего меня мужика мерзким. Я не разглядел его лица, только клетчатую байковую рубаху под рыжей облезлой дубленкой и нестриженные черные усы. Когда я поравнялся с ним, он поднял руку, намереваясь помочь мне пройти. Я отодвинулся излишне нервно - терпеть не могу, когда ко мне прикасаются. Дёрнувшись, я едва не налетел на девушку, стоящую по другую сторону от раскрытой двери. Я споткнулся о порог и остановился, прижавшись спиной к подъездной двери. Невозможно было просто так пройти мимо такого лица. Чудовищно красивого и неживого, будто кто-то нахлобучил на плечи живого человека голову античной статуи.
- Проходи, проходи, - миролюбиво сказал мерзкий мужик, но я не мог пошевелиться.
Усатый ждал. Девушка не двигалась, смотрела на меня чёрными глазами. Горящие габариты проехавшего мимо автомобиля отразились в её глазах – и остались там, волшебно мерцая. Медленно и аккуратно, как механическая кукла, она приоткрыла рот и сказала беззвучно, одним шевелением бледных, не накрашенных губ: «Помочь!»
Я потерялся. У меня не было настроения никому помогать. Не сейчас.
Порыв ветра ухватил горсть снега и ударил меня в левую щеку. С головы девушки упал капюшон пальто. Она продолжала смотреть, даже не моргнула. Её лицо, будто высеченное из белоснежного мрамора, по-прежнему казалось мёртвым, но глаза, как два мохнатых паука, шевелили чёрными лапками ресниц, искали опору: оттолкнуться, взмыть и приземлиться с выпущенными ядовитыми жвалами на жертву. Чертовски неуютное зрелище. Мне захотелось уйти или, лучше, - убежать.
Мужик - он уже держал девицу за рукав – вертел головой, переводя взгляд с меня на бледнокожую девушку и обратно. Пьяная улыбка растворилась. Он выглядел растерянным и испуганным. Я хотел, чтобы он сказал: «Иди своей дорогой, не вмешивайся!» или просто увлек бы девицу за собой, и она перестала бы смотреть внутрь меня. Но усатый пьяница, словно решив довести эту сцену до полнейшего абсурда, сунул руку подмышку совершенно так, как это делали в сотне боевиков.
В голове моей что-то щёлкнуло, свет взорвался перед глазами, будто какой-то шутник выстрелил мне в лицо фотовспышкой, и, спустя мгновение, я очень чётко увидел чёрный блестящий пистолет в руке усатого, глухой звук выстрела и даже пламя, вырывающееся из ствола. Видение мигнуло и исчезло, а тело моё, почти против воли, начало двигаться. Между нами было меньше метра, и я ударил без замаха. Получилось складно и красиво, будто снимали не первый дубль. Мой друг, Вадик по кличке Удав, наверняка, нашёл бы в этом ударе тысячу недочётов: не прямой и не боковой, а обычная рабоче-крестьянская «плюха из-под жопы», но судей не было, а усатый просто рухнул, по пути приложившись затылком о дверь.
На лице девушки не дрогнул ни один мускул. Только сейчас я, по-настоящему, рассмотрел её, попутно удивляясь, как я мог не разглядеть ничего, кроме лица. Она была не просто красивой. Я понял, что кто-то влез в мою голову и слепил эту девицу из моих мыслей и желаний. Начиная от волос, заколотых сзади таким простым и вместе с тем особенным образом, от которого я всегда терял голову, карих пронзительных глаз, и заканчивая замшевыми черными ботильонами на высоком каблуке, сверху донизу она была совершенством.
Наверное, я разглядывал её неприлично долго, но она стояла молча, как манекен. Только когда усатый зашевелился со стоном и невнятным бормотанием, она, не меняя выражения лица, наклонилась, рывком стащила с него махеровый шарф и грубо, по-мужски, дёрнула его за шиворот, перевернув лицом вниз. Я громко, со свистом, втянул воздух: девушка набросила шарф на шею пьяницы и упёршись коленом в спину, принялась затягивать импровизированную удавку. Её колено, обтянутое чёрным нейлоном, блестело в свете фонаря.
Мне совершенно не хотелось вмешиваться. Плевать мне было на Усатого, чуть менее чем плевать мне было и на девицу, но окна таращились на нас со всех сторон, и это могло закончиться вызовами в милицию, допросами и обвинениями в соучастии. Я взял девицу за плечо, против воли наслаждаясь приятной тканью её короткого пальто.
- Хорош! - сказал я тихо, но она только дёрнула плечом, сбрасывая мою руку.
- Прекращай, я сказал! - добавил я громче и, ухватив её покрепче, оторвал, наконец, от начавшего багроветь мужика.
Она спокойно посмотрела на меня, по прежнему без слов и эмоций, отпустила шарф и абсолютно естественным движением взяла меня под руку.
Бывает такое: оглядываешься, анализируешь свои поступки - и не находишь им объяснения. Я тысячу раз слышал, как люди добровольно отдают цыганкам всю наличность, покупают у болтливых торговцев никчёмный товар и легко ввязываются в такие приключения, что аферисты заливаются слезами умиления. Я никогда не считал себя доверчивым, и фарфоровая девушка никак не походила на цыганку, но, тем не менее, я шёл с ней под ручку, усатый валялся, мешая подъездной двери закрыться, а сознание моё упорно не желало включаться, смирившись с ситуацией. Собраться с мыслями не получалось, наоборот, в голове закипала озорная вседозволенность сновидения.

Скрытый текст - ЗАПАХ-2:
2.
У двери дежурил Рома по прозвищу «Толкиен» - с ударением на "е" - в нелепом наряде и с загадочным огнём в глазах.
- ЗдорОво, - тихо, словно готовясь сообщить мне тайну, сказал он.
Я попытался протащить мимо него новую знакомую.
- Да отойди ты с дороги, чего вылупился?
Рома, человек нервный и крайне непредсказуемый, заулыбался, начал лихорадочно разглаживать на боках изумрудный шёлковый балахон.
- О, Элберет Гилтониэль! - ахнул он. - Кто эта дама, Михаэль?
«Дама» посмотрела на Толкиена так, как и положено смотреть на существо, вырядившееся неизвестно во что, да ещё и болтающее стихами. Что в ней разглядел мой фантазийный друг, я мог только догадываться.
- Помоги даме раздеться. Кто дома?
- Все.
- Ага. Ну, знакомьтесь. Я скоро.
- Там Самиздат не в духе, - шепнул мне вслед Рома. – С родителями что-то...
Я махнул рукой: мол, всё нормально.
Угадать, где пребывала троица, было несложно, даже если речь шла бы не о трёхкомнатной квартире, а о царском дворце. Они обожали заседать на кухне. По странному стечению обстоятельств, их вкусы почти не соприкасались, жизненная философия и вовсе порой делала их непримиримыми врагами: чаще всего, собираясь вместе, они ругались. Я называл их СССР – самобытные, но сплочённые.
Когда я вошёл, они уже не разговаривали. Вадик Удав с мечтательной улыбкой на устах потягивал через трубочку молоко из засунутого в пластмассовую мерную кружку пакета. Его непропорционально большие кулаки с мозолистыми костяшками подрагивали.
Привет, он же – Самиздат, хозяин квартиры, яростный графоман-встолописец и ботаник во всех смыслах, щетинился, метал глазами искры и чуть ли не грыз зубами пивную кружку.
Дядя Коля, в накинутой на плечи фуфайке, мешал чай столовой ложкой, зажатой в кулаке, - верный признак плохого настроения.
- Когда вам надоест ругаться? – сказал я вместо приветствия.
- Какой прок от риторических вопросов? - пробурчал в пиво Привет.
- Здравствуй, Миша, - отозвался дядя Коля. – Чай будешь?
- Так что не поделили-то?
- Апельсин. Много нас, а он один! - рыкнул Самиздат, не вынимая носа из кружки. - Сценку для тебя разыграть, всё с самого начала?
- Вам надо посмотреть, кого я нашёл.
Они никак не отреагировали, ну, разве что Привет, подчёркнуто выказывая пренебрежение, принялся рассматривать пухлые ладони, но только до того момента, когда в кухню вошла моя новая знакомая. Возле её плеча плыли огромные растерянные глаза Толкиена. Без пальто и шарфа, в синем шерстяном платье с разрезом на боку фарфоровая блондиночка стала другой. Она уже не казалась статуей, губы стали тёмно-вишнёвыми, глаза накрашены, как у профессиональных обольстительниц.
Я, обалдевший от подобной перемены, тупо соображал, каким образом не смог разглядеть на её лице косметику раньше.
- Бог мой... - выдохнул кто-то.
Патологически вежливый Вадик загрохотал табуреткой, подскакивая, и зацепил затылком настенный двусвечный канделябр, который наклонился в немом изумлении.
Я с интересом отметил, что Привет, который никогда ничему не удивлялся и возводил скептическую невозмутимость, наравне с цинизмом, в культ, отставил кружку и раскрыл рот.
Невзирая на все превращения, случившиеся с девушкой при свете энергосберегающей лампочки, неизменным оставалось одно: совершенно непередаваемое ощущение чужеродности во всём её образе. Она могла бы стоять в музее, на картине фантаста или сюрреалиста, но не здесь, в кухне панельного дома советского образца, а нашей компании.
- Это... как? – с трудом выдавил дядя Коля. Телогрейка упала с его плеч.
Рома, по-прежнему прячась за спиной девушки, взмахнул руками, как древнегреческий оратор.
- Вы что, не понимаете? Она - эльфийка!
- Кретин! – безэмоционально прокомментировал его реплику Привет.
- Я встретил её возле своего подъезда. Там драка случилась, - сказал я, украдкой покосившись на Вадика, - а потом она хотела задушить того мужика, но я...
Гостья, прерывая моё бессвязное бурчание, произнесла несколько слов, осмотрела всех по очереди, словно фотографируя, остановила взгляд на мне. В её тёмно-карих глазах трудно было что-то прочитать, но я подумал, что наша компания её разочаровала: худосочный веснушчатый Вадик, похожий на подростка; пузатый Привет с реденькой козлиной бородкой; небритый дядя Коля в линялой телогрейке; подпрыгивающий от возбуждения Толкиен...
- Она не говорит по-русски, вроде бы, - сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
- По-русски? - взвизгнул Толкиен. Он опять вскинул руки, зацепив занавеску, вьетнамский бамбук затрещал ему в унисон. - С какой это стати она будет говорить по-русски? Вы что, не понимаете? Её язык прекраснее, чем...
- Да замолчишь ты, Медуза Хиродропус?! - рявкнул на него Привет. Он с трудом перевёл взгляд с девушки на меня: - Так что ты там говорил? Что за драка? Кто она такая?
А кто она такая? Я понятия не имел, кто она. И что хотел от неё усатый, куда он её вёл, почему она собиралась задушить его прямо возле моего подъезда, и, что самое обидное, я не мог объяснить, чего ради я притащил эту странную девушку в приветову квартиру.
- Я не знаю, Привет, - чувствуя, как загорается лицо, признался я. – Я шёл, как... блин, как во сне шёл.
Я чувствовал себя полным дураком. Словно увидел во сне интересную, замечательную историю, проснулся и побежал всем рассказывать, но, начав, осознал, что рассказываю какую-то бессвязную чушь.
- Уйти! Дальше! - вмешалась гостья.
Она повернулась ко мне и сымитировала реверанс.
- Помочь!
После этого она легко убрала с дороги Толкиена и направилась к двери.
- Куда... - ахнул Рома. Его растерянный взгляд метался как мотылёк у свечи, ко всем по очереди. - Куда она? Собралась уходить? Но как же...
- Опасно, - спокойно и почти без акцента проговорила гостья. - Смерть.
Она сгребла в охапку пальто, и тут затрезвонил дверной звонок.
Привет со стуком отодвинул кружку, расплескав пиво на столешницу.
- Кто это? - Роме всегда удавались умные вопросы.
- Я открою.
Вадик просеменил к двери, зыркнул снизу вверх на девушку и щёлкнул замком. Я, не сдержав любопытства, выглянул в коридор и замер: на пороге стоял усатый мужик, нокаутированный и спасённый мной.
- Добрый... - начал было он, выпустив со словами облако перегара, потом заметил меня, блякнул и попытался переступить через порог, небрежно отпихивая щуплого Вадика.
Удав нисколечко не удивился. Внешний вид - его небесная кара, жестокая плата за талант, он с этим давно смирился. Кассиры называли его «мальчик» и не продавали пиво без паспорта, ровесницы разговаривали, как с малолеткой, а неместные хулиганы норовили спросить сигарету и отжать телефон. С продавцами и ровесницами скромный Вадик не спорил, да и хулиганы, после того, как способность соображать возвращалась, вряд ли могли толком объяснить, что с ними стряслось, откуда появились синяки и куда делись зубы.
- Аккуратнее! – пискнул он.
Голосок у Вадика под стать внешности, как у солиста младшего хора. Усатый не снизошёл до ответа, продолжил напирать. Так и упал, по пути ещё и стукнувшись лбом о дверной косяк. Девица подскочила, заворковала по-своему и, ухватив страдальца за дублёнку, затянула в квартиру. Выглянула на площадку и хлопнула дверью, добавив усатому по затылку.
Усатый, сломанный пополам, краснел и ловил ртом воздух, прижимая локоть к правому боку. Извиваясь и стоная, он всё-таки пытался исхитриться и залезть во внутренний карман. На этот раз я деликатничать не стал, опередил его, выудив две вещицы, настолько разные, что непонятно было, как они могли лежать в одном кармане и не передраться. Одной вещицей всё-таки оказался пистолет, его я тут же передал дяде Коле.
- Игрушка! – взглянув мельком, сказал он. - Резинками пуляет. Кажется, «Макарыч» называется.
Вторую вещицу, похожую на олимпийскую медаль без ленточки, цапнул Привет. Глазища девушки сверкнули - вещь явно была ей знакома.
- Мужики, вы чего? - Усатый, наконец-то, заговорил по-человечески. - Я ж за ней пришёл, за Любкой! Брат я её! Двоюродный!
Все повернулись ко мне. Я почувствовал, что краснею.
- Какой ещё брат?
- Двоюродный. Мать, тётка её, просила присмотреть за ней, вот я и присматриваю...
- Что ты грузишь?! - громче, чем было нужно, сказал я. - Какой ты ей брат? Посмотри на себя!
- Подожди, Миша, - буркнул Привет. - Как ты нашёл квартиру?
Усатый начал подниматься, скользя плечом по шелкографии.
- Так я видел, куда они пошли. Мужики, отпустите нас, а?
- Ты что нам тут втираешь? - заорал я. - Она тебя задушить хотела, понял?
Усатый закряхтел, несколько раз вдохнул и выдохнул:
- Она... того... Я ж чего за ней и бегаю! Её без присмотра не оставишь! Весь отпуск на неё угрохал. Завтра на работу, хотел к тёще её отвести.
- Почему она по-русски не разговаривает? Ты сам кто?
- Я - местный, из Шумячки, двадцать километров по московской трассе. А Любка - из Карелии. Тётка за финна вышла. Она с малых лет только по-фински и лопочет.
Привет медленно повернулся ко мне.
Я молчал. Что тут скажешь? Если даже усатый всё придумал, враньё до обидного складное. Девица и впрямь была странной, а речь её вполне может сойти за финскую.
- Вот что... Мне неприятности не нужны, - подытожил Привет, - забирай её, и идите, разбирайтесь на улице! - он краснел и бледнел одновременно.
Усатый раскланялся мелко-мелко, как китаец, и потянулся ухватить девицу за рукав. Толкиен разволновался не на шутку:
- Вы что, ребята, верите ему?
Привет скривил рот, слово «ребята» он не терпел ещё сильнее, чем чужих людей в своей квартире. Дядя Коля играл желваками. Вадик сжался и стал совсем маленьким.
- Миша!
Толкиен уставился на меня. Его глаза были распахнуты, словно у поставленной торчком куклы.
- Миша, скажи им!
Кроме осуждающего взгляда Ромы я почувствовал другой. Девушка смотрела на меня очень внимательно. Я молча отвернулся, чувствовал я себя довольно мерзко.
Усатый, получив молчаливое дозволение, взял непутёвую сестру за руку и потащил к двери, но она вырвалась и по-хозяйски направилась вглубь квартиры. От неожиданности все расступились.
- Любка! Да ёкламать! Опять за своё?! Мужики, ну помогите же! - запричитал братец. - Больной ведь человек! Что стоите-то?
Девушка исчезла в спальне, но тут же вернулась. В руке она держала дюралевый ведьмачий меч Толкиена.
- Мужики...
Усатый умолк на полуслове. Он мгновенно побелел и начал пятиться, словно перед ним стояла не дурочка с незаточенной дюралевой игрушкой, а внушительная бледная старуха с косой и страшной тьмой в немигающих глазницах, потом посмотрел на свой пистолет в руках дяди Коли.
- Мужики...
И опять - дверной звонок. Требовательно и напористо.
Вадик дёрнулся открыть, но его остановило слово, сказанное уже без акцента и без всякой журчащей мягкости: «Смерть». Усатый, воспользовавшись общим замешательством, щёлкнул замком. На пороге стоял милиционер, в фуражке на затылке и с погонами капитана. Даже не оборачиваясь, я увидел, что пистолета в руке дяди Коли уже нет.
- Кто хозяин? - немного подумав, спросил служитель порядка.
- Я хозяин! - немедленно и в тон ответил Привет.
Милиционер даже не посмотрел на него, поманил усатого. Тот запрыгал цирковой собачкой, запричитал:
- Вот, удерживают девку, отдавать не хотят...
- Тихо! - сказал служитель порядка, вытолкнув его на лестничную площадку. - Жди тут, сам разберусь.
Он заметил меч в руке девушки и щёлкнул кнопкой кобуры. Рифлёная рукоятка, казалось, подрагивала от нетерпения.
- Отошли все! А ты... - Он указал пальцем, украшенным размазанным от времени наколотым перстнем, на нашу гостью. - ...брось железку и двигай сюда. И без глупостей, стреляю сразу!
Пистолет он держал возле бедра.
Я видел, как вжался в стенку Привет, несмотря на свои героико-анархические речи, - отчаянный трус. Какой-то злокозненный божок нарочно расставил нас в коридоре так, чтобы опасный милиционер, готовый без раздумья палить, был отгорожен от вооружённого дяди Коли пухлой тушей Привета, убийственная правая Вадика находилась в три раза дальше, чем ей нужно, а посередине коридора, мешая всем сразу, дрожал и извивался от бессилия Толкиен.
- Предъявите-ка ваши документы! - изрек дядя Коля, выжимая из себя спокойствие, а я всё гадал, куда он дел пистолет.
- Я тебе щас предъявлю! Стоять на месте!
Пистолет задёргался в нервной руке милиционера.
Коридор ожил. Дядя Коля мощным толчком бросил окаменевшее от страха тело Привета на милиционера, припечатав того к стенке. Толкиен отпрыгнул, столкнулся с Вадиком и завалил нашего легковеса на пол. Усатый, заскочивший обратно в квартиру, споткнулся и рухнул мне под ноги.
И тут произошло невероятное: белокурая гостья, с непонятно откуда возникшим в руке толкиеновским мечом, птицей взвилась над шевелящейся массой, легко, как китайский акробат, оттолкнулась от чьей-то спины и, приземляясь у двери, рубанула клинком по запястью милиционера.



Миша
Миниатюры
Нажмите на изображение для увеличения
Название: Миша.jpg
Просмотров: 15
Размер:	28.3 Кб
ID:	15407  
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Винкельрид; 21.07.2017 в 00:52. Причина: Объединение постов
Ответить с цитированием
  #8  
Старый 29.05.2017, 14:17
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Здесь будет текст, который был придуман ранее, поэтому его в недельную сумму включать не надо (хотя я и переписывал его заново, но общая канва сюжета осталась прежней). Выкладывается чисто для ознакомления. Дабы не возникало вопросов, заранее предупреждаю: начало, выложенное на прошлой неделе, писал сейчас.
Скрытый текст - ЗАПАХ-3:

3.
Наши победили. Многострадальный Усач и его сообщник в милицейской форме получили по расслабляющему удару и поникли.
- Тащите в комнату обоих! - скомандовал дядя Коля так, как делал это до момента, когда обстоятельства превратили его из защитника Отечества в бомжа. - Миша, Вадик, обыщите их получше.
- Но это ж мент... - пробормотал Толкиен.
Дядя Коля улыбнулся в усы.
- Это не мент, Рома. Пистолет у него итальянский, а не штатный. Перстень «отсидел от звонка до звонка». На погонах - капитанские звёзды, а полоски две. Зима, а он в фуражке.
Рома похлопал глазами. Кажется, он ничего не понял, но переспрашивать не стал.
Самиздат, пережив настоящий страх, метался теперь кругами, как безголовая курица.
- Он застрелить меня мог! – орал он на дядю Колю.
- Не мог. У него пистолет на предохранителе был.
- А теперь – что? Мы их тут складировать будем? Я так понимаю, эти - не последние! А если сейчас сюда ещё десяток припрётся?
- Не волнуйся ты так, Петя. Мы сейчас быстро узнаем всю правду и вызовем настоящую милицию.
Только дядя Коля называл Привета Петей. Из-за полной неприспособленности языка нашего старшего товарища к произношению шедевра, которым родители Привета наградили сына.
- Дядя Коля, я тебя уважаю, конечно, но я не хочу навлекать неприятности на себя и свою квартиру!
- Не будет никаких неприятностей. Ты перенервничал просто. Иди, посиди, отдохни, а мы всё сделаем сами.
Привет фыркнул, подёргал красными щеками и ушёл в себя. В смысле - на кухню.
Так всегда: мой учёный друг Привет Самохин по прозвищу Самиздат, грозный в дебатах, страшный в угрозах, неудержимый в порывах, угасающий так же быстро, как и вспыхивающий, совершенно не умел себя вести в серьёзных ситуациях. Виной тому - интеллигентское детство, а может – сложная панковская юность, или растраченные таланты, которые он тщетно пытается эксплуатировать до сих пор.
Я знаю его со школы. Сначала как пухлого очкарика, соседа по парте, который уморительно ругался и спорил с учителями-гуманитариями, сидящими на нищенской зарплате, вынужденными терпеть нас, бестолковых и шпанистых, знающими и без него, что большая часть того, чему они учат нас, - ложь, глупая и смешная, и никчёмное барахло, которое задержится в наших головах, в лучшем случае, до конца школы.
Потом Привет, сын своих родителей, людей творческих, а потому непостоянных, резко сменил колею, стал рядиться в рваньё, завёл знакомства в подвалах и на флэтах, куда легко можно было вписаться на ночь, где курили траву, играли на гитарах, день и ночь крутили хриплые кассеты с Летовым и Янкой. С этого пути его свернуть заставили.
Не гопники – этих, как крыс, боялись и презирали. И не родители, которые вечно мешали жить в своё удовольствие. Перевоспитала его непобедимая Система. Привет не рассказывал об этом даже нам, но слухи сообщали, что его, возвращающегося из Москвы со свежими записями «Инструкции по выживанию» и молодой провинциальной панк-группы «Карцер», взяли на вокзале, доставили в отдел милиции, а потом - чуть ли не в КГБ, где неторопливо, со знанием дела, надавали по почкам, настучали по пальцам и голеням, а под утро, потрёпанного, вывезли на «бобике» в район Химзавода, ареал пацанов в телогрейках и штанах с лампасами, место, которого неформалы боялись пуще сглаза, и бросили под забор.
Чем отличается тупой садист от садиста-профессионала? Первый калечит тело, а второй - душу.
И Привет, до того не раз битый нунчаками, текстолитовыми палками и велосипедными цепями, сломался. Нет, тогда это было круто: все панки тихо мечтали, чтобы КГБ, как самая страшная и отвратительная часть Системы обратила на них внимание. Хотя бы чуть-чуть, одним глазком. Ходили легенды, что в Конторе есть целый отдел, занимающийся подпольными музыкантами, что на каждого панка есть досье, что в их квартирах установлены суперсекретные жучки, и повсюду шпионы... Привета зауважали, о нём начали говорить, а он вдруг всё бросил, постригся, надел нормальную одежду и уехал на полгода к родной тете в Лазаревское.
С тех пор он такой, как сейчас. Злобствующий кухонный протестант, изливающий себя снисходительным нам и язвительной публике литфорумов. Писатель без книг, тихо ждущий, что кто-то мудрый и могучий найдет его в дебрях Интернета и восхитится, вытащит, вознесёт! Иногда мне казалось, что он жалеет о прошлом. О каком? Может об очкастом. Может о пахнущем коноплей. И он всегда отчаянно жалел себя. Нам запрещал, а себе позволял… Жалел себя и винил всё вокруг. С ним тяжело было пить водку. Это мог выдержать только дядя Коля. Да и то - лишь потому, что знал о страданиях побольше всех нас вместе взятых.
Мы все знали, когда с ним надо поговорить, а когда оставить одного. Вернее, думали, что знаем. Сейчас, когда Привет, устрашённый происшествием и, возможно, нахлынувшими воспоминаниями, спрятался на кухне, мы не обратили на это внимания. Дядя Коля отдавал приказы, мы с Вадиком покорно выполняли, Толкиен пытался не мешать, а странная гостья вдруг, словно её происходящее нисколько не касалось, обошла суету и направилась на кухню, к Привету.
Она спокойно подвинула табуретку, села рядом и накрыла руку Самохина своей ладонью. Я мысленно зажмурился. Привет не терпел панибратства, он и нас держал на дистанции, а от незнакомого человека не терпел «тыканья» и похлопываний по плечу, но тут он промолчал. Даже не повернул головы, только чуть вздрогнул. И девушка молчала.
Ситуация была вдвойне странной из-за того, что Самиздат не любил женщин. Нет, конечно, у него появлялись мимолётные подружки, но ни одну из них Привет не приводил в нашу компанию. За аурой выпендрёжа трудно разглядеть душу, но, судя по речам, наш бывший панк делил женский пол на две категории, независимо от возраста и общественного положения: те, которым нужны только деньги, и «прочие дуры». Третья категория, его подружки по Интернету и беглым встречам, вовсе за женщин не считались, прочно входя в категорию виртуальных персонажей. Вырваться из этого жёсткого «Табеля о рангах» могла только героическая личность. Вроде нашей гостьи.
Я потаращился немного, потом спохватился и побежал к пленным. Слишком много интимного было в этой парочке. Слабо кольнула ревность.
Толкиен тоже видел всё, от начала до конца. Он хлопал глазами и поджимал губы. Ревновал посильнее моего.
- Вы вляпались! - выпалил Немент. – Сами не знаете, во что влезли!
- А ты расскажи! - сказал дядя Коля. - Мы сообразительные, поймём.
- Ты что, Вася, не врубаешься? Или у вас тут по две жопы?!
Немент скрывал за угрозами свой страх. Усатый вот не прикидывался: кусал губу, тоскливо озирался и, время от времени, разжимал губы, готовясь гундеть и упрашивать, но не решался начать, боясь испортить игру сообщнику.
- Ты не надрывайся так, - миролюбиво сказал дядя Коля. – Нету здесь сценаристов.
- Да вы что, бакланьё, в натуре нарываетесь?
Похоже, он мог долго выдумывать изощрённые фальшивенькие угрозы, но всё прекратил Удав: пружинисто присев, он тюкнул Нементу под дых. Тот отлетел в угол, грохоча стульями, рот его тщетно пытался ухватить воздух, выбитый из лёгких коварным ударом.
Вадик, заметив, что все на него смотрят, засмущался и понурился, словно школьник с картины «Опять двойка». Дядя Коля тихо кашлянул. Толкиен явно испугался, и я сразу вспомнил, что он придумал для Вадика, за фамилию и непробиваемое спокойствие прозванного ещё в школе «Удавом», свою собственную кличку «Берсерк».
- Ну, а теперь можно и поговорить, - прервал общее молчание дядя Коля.
Как по команде, загундосил усатый.
- Ребят... Ну, побазарили и хватит! Давайте разберёмся. Чего мы не поделили?
- Вот именно!
В комнату вошёл Привет. Толкиен дёрнулся, словно приведение увидел. После демонстративного ухода на кухню Привет мог не разговаривать ни с кем сутки, а тут - на тебе! – минут пять прошло, и он стоит, руки в боки, смотрит на пленных, прищурившись, как техасский рейнджер. Следом вошла девушка, остановилась возле Самиздата, чуть коснувшись его плеча своим.
- Так что же мы не поделили, а?
Усатый признал в нашем ботанике главного, заныл в его сторону:
- Отпустите нас. Хрен с ней, с девкой этой! Пускай остаётся, вам же хуже...
- Кто она? - спросил Самиздат.
- Я ж говорил...
- Ещё раз скажи. Только подумай получше.
- Я ж сказал...
- Повторяю! Кто. Она. Такая.
Усатый посмотрел на дружка, сморщился, как печёное яблоко, и затянул было старую песню, но тут же замолк под тяжёлым взглядом Привета.
- Вот не пойму, почему творится такая вопиющая несправедливость? Сумчатый волк вымер, а такие суки как вы - живут! Знаю я, кто она. Знаю, откуда. Хотел услышать от вас. Как покаяние.
- Договоримся... - как заклинание, бубнил усатый.
- Так начинай уже!
Самиздат скрестил руки на груди довольно благосклонно: давал завравшимся дружкам последний шанс. Но они продолжали юлить. Усатый бубнил про Финляндию, пытался даже выговорить совершенно непроизносимое название финской деревни.
Посреди тягомотного разговора Толкиен тихо позвал меня:
- Миша, ты помнишь, во что она была одета, когда вы пришли?
Я хотел послать его, но выражение лица Ромы, слишком серьёзное и напряжённое, сказал:
- В платье вроде. Длинное такое, с разрезом на боку.
- Синее, да! Плюс пальто черное и шарф. А посмотри на неё сейчас.
Я посмотрел. Девушка улыбнулась, словно почувствовала мой взгляд, но смотрела, по-прежнему, на пленников. На ней была светло-синяя юбка по колено, розовая рубашка и очки с узкими прямоугольными стёклами.
- Бред какой-то! - шепнул я Толкиену. - По-твоему, она успела переодеться после того, как...
Внезапная догадка заставила меня проглотить остатки фразы. Она же прыгала с мечом в руке. До сих пор у меня перед глазами стоял этот прыжок. Она была в узких чёрных брюках и ботинках.
- Вот-вот! - торжествующе произнёс Рома, увидев мою мину. – И никаких очков!
Я помотал головой, надеясь, что все винтики в мозгу встанут на свои места. Это невероятно, просто какая-то фантастика!
- Рома... Когда она садилась рядом с Приветом, она уже была в юбке!
Толкиен кивнул.
- Точно. Ещё можешь что-нибудь добавить?
- Бред! - выдохнул я.
А пленники, к этому времени, как будто сдались.
- Подобрали её на объездной, грязную, испуганную, - сказал Немент. - Подумали: ненормальная. Пожалели, пригрели... Кто ж знал, что у неё с головой так хреново всё...
- И куда вы её сейчас вели? - спросил Привет.
Немент замолчал, посмотрел на Усатого.
- К родственнице моей.
- В какую квартиру? - вмешался я.
- В четыреста сорок седьмую…
Все посмотрели на меня. Четыреста сорок седьмая... Это - на пятом этаже. Там жила, одна в трёх комнатах, полубезумная бабка-гадалка. Насколько я знал, единственным родственником чудной старухи был племянник, сестрин сын, моряк из Североморска, я видел его всего один раз, ещё когда учился в школе.
- Она - не твоя родственница, - сказал я. - Мне-то голову не дури, я в этом подъезде два года жил.
Они не нашлись, что ответить.
Ситуация раздражала меня уже давно. Сначала я думал, что белобрысая - заложница, у которой отобрали паспорт и держат в притоне, время от времени направляя к клиентам на дом. Это, безусловно, было дико и гадко, но что мешало нашим пленникам сейчас признаться в этом и покаяться? Вместо этого они мялись, как старшеклассники, которых подловили за игрой в «дочки-матери».
- Пусть она уйдет,- попросил, наконец, Немент.
- Да, пусть выйдет! - подхватил Усатый. - Мы расскажем всё.
Девица улыбнулась нехорошо, как Миледи в кино про мушкетёров, и вышла. Когда следом за ней удалился и Привет, пленники явно почувствовали себя свободнее, казалось, что кулаков Удава они боялись гораздо меньше, чем хрупкой девушки.
- Она - ведьма! - выдохнул Немент.
Он говорил торопливо, словно хотел побыстрее отделаться от обременяющего знания:
- Она уже двух ребят угробила, наших, деревенских! Так сработала, что не докопаешься. К колдунье, к бабке мы её вели, чтоб та разобралась, что к чему...
Привет, прожженный атеист и невера хмыкнул:
- Про финнов складнее было. Кстати, придумай-ка побыстрее, чего ты ментом вырядился? И в кармане у тебя есть заявление, что ты пистолет сегодня нашёл? Тут уже две статьи, третья - то, что ты пушкой тут перед нами, честными гражданами, махал.
- Ментовкой меня не напугаешь! - Сверкнул зубами Немент. - Я сейчас, после девки этой, и чёрта не боюсь. Зря вы не видели, как она Сашку-Цыгана с Афоней испарила, глядишь, не скалились бы сейчас.
- Испарила? Как это?
- А вот так: раз! - и нету. Ни одного, ни другого.
Дядя Коля присел на кресло. Допрос затягивался, а мы толком ничего не узнали. Немент рассказывал много и подробно, но к пистолетам и милицейской форме больше не вернулся, упирал на эмоции: «глазами: глядь! - жуть!» и «ладони все в огне! в синем пламени, как газ горит!» Усатый молчал, но постоянно прислушивался, по-глупому раскрыв рот. Неожиданно он перебил Немента на полуслове:
- Постой, Мить, а кругляш золотой у кого?
Немент так и подпрыгнул, выпучив глаза.
- Что? Он не у тебя?
- Дык ребята отобрали... - сказал усатый, покосившись на меня.
- Кругляш? - переспросил я, невольно похлопав по карманам, потом махнул рукой в сторону кухни: - Он у Привета.
- Так у него кругляш, и она там с ним? - заорал Немент.
Он ломанулся на кухню. Вадик и дядя Коля не сообразили его остановить, мы все, как цыплята за наседкой, побежали следом. В кухне я оказался последним, потому не сразу увидел картинку, всех поразившую, зато услышал звуковое оформление сцены - полную тишину, как в финале «Ревизора».
- А где Привет? – раздался голос Толкиена.
- Привет! - весело откликнулась девица. Без акцента, совсем по-русски.
Скрытый текст - ЗАПАХ-4:
4.
Только тут я протиснулся вперёд и ахнул: девушка была в узких чёрных брючках, заправленных в кожаные сапоги выше колен, и в широкой пиратской белой блузе, распахнутой на груди до неприличия. Вишнёвые губы её улыбались.
Немент закричал без слов, как кричат от дикого ужаса, бросился к выходу, пробуравя толпу как опытный раннингбек. Усатый застонал и сполз на линолеум. Девушка выпростала руку с золотым кругляшом, сияющим в электрическом свете, словно хвасталась им перед нами, Немент тут же споткнулся и со всего маху врезался лбом в зеркало.
Посыпались осколки. Зазвенело. Громко - так, что хотелось зажать уши. Осколки падали медленно, а потом и вовсе остановились, стали сползаться, прирастать друг к другу, пока не вросли опять в зеркало. Только отражались в нём уже не мы, замершие и ошалевшие, а дрожал тёмный тревожный пейзаж с серыми валунами, мокрыми стенами из грубого камня и ярким и весёлым, но совсем не украшающим картинку, солнцем.
Немент оказался в опасной близости от перерождённого зеркала. Он медленно-медленно развернулся, нелепо раскинув руки. Я видел его искажённое лицо, залитое кровью из разрезанного лба, вставшие дыбом, словно наэлектризованные, волосы, и глаза - совершенно мёртвые и бесцветные. Потом голова его задралась кверху, он изогнулся в поясе, как балерина, и ветел затылком в зеркало. Я уже не знал, ждать ли очередной звонкий взрыв в голове, или, наоборот, - треск ломающихся костей черепа, но не дождался ни того, ни другого: Немент в один миг провалился внутрь отражённого пейзажа, и уже после того, как исчезли его грязные потрескавшиеся ботинки, раздался взрыв. Прямо возле моего уха. И взрыв этот, словно крик петуха, согнал наваждение и вернул меня обратно в квартиру Привета.
Зеркало разлетелось, как и положено зеркалу, осыпалось на зелёный коврик, и звенело ровно столько, сколько нужно. Только Немента нигде не было.
Дядя Коля развернулся, вскидывая руку с пистолетом. Ствол смотрел в лицо белокожее лицо девушки. Вишнёвая улыбка была, как приклеенная. Чёрные глаза смотрели сквозь нас всех.
- Где Привет? – спросил дядя Коля.
Какие чувства испытывает человек, когда в него целятся из пистолета? Страх, растерянность, нереальность происходящего? Девица, существо непростое и неглупое, вполне могла распознать серьёзность намерений и, хотя бы чуть-чуть, отодвинуться, но она пошла-поплыла вперёд. Воздух кухни подёрнулся рябью, как водная гладь.
Я почти увидел, как она подходит и отбирает пистолет у остолбеневшего от такой отчаянной смелости дяди Коли. Но это была картинка из другого места-времени: будь на месте бывшего офицера погранвойск КГБ кто-то другой, так бы всё и получилось. Но дядя Коля всегда любил повторять старую истину, что оружие достают только в одном случае – когда собираются его применить. Он не собирался брать её «на понт». В тот миг, когда девица протянула руку, грохнул выстрел. Толкиен судорожно вздохнул, а Вадик, отшатнувшись, ударился головой о тот же самый, уже криво висящий, подсвечник.
Пули не было.
Девушка даже не стала отбирать пистолет у остолбеневшего-таки дяди Коли. Узенькая белая ладонь с тонкими фарфоровыми пальчиками и острыми фиолетовыми ногтями оказалась перед его глазами. Дядя Коля не упал, он попросту стёк на пол, скомкался бесформенной массой, в которой нельзя было распознать, где кончается тело и начинается одежда. Вся эта серая масса продолжила впитываться в линолеум до тех пор, пока не растворилась полностью.
Я бросился вперёд без какой-то конкретной цели, и ведьма, которую я спас какой-то час тому назад, махнула рукой опять, солнечный зайчик от золотого кругляша ударил мне в глаза. Я хотел поднять руку и защититься, но не смог. Скосив глаза, увидел Вадика, застывшего в глухой защите, и Толкиена, растерянного и горемычного, в вычурной позе, должно быть давно отрепетированной на многочисленных ролёвках ради таких вот моментов.
Девушка спокойно обошла нас и присела на корточки перед усатым - тот так и сидел, скорчившись, закрыв глаза руками. Слёзы бежали из его пьяных глаз.
Совершенно новым, особым зрением, я видел, как ведьма ковыряется с ботинком несчастного. Никакого сопротивления от полностью деморализованного противника она не ожидала.
Она выпрямилась, чёрный шнурок змейкой извивался в её руке. Ловким, отработанным движением, она накинула петлю на шею усатого, перекрутила концы крест-накрест и пружинисто, по-борцовски, выпрямилась, взвалив своего недавнего конвоира на спину. Дальше смотреть я не стал. Усатый умиротворённо и нестрашно хрипел, слабо дёргая руками и ногами, потом затих, и шмякнулся на пол уже мёртвым.
Мы трое стояли, как куклы в музее мадам Тюссо. Девушка, отбросив ненужный шнурок, походила между нами, остановилась у плиты, где радушный хозяин Привет кипятил чайник. Девица подняла уже свистящий чайник за обжигающую рукоятку и вылила воду на огонь, а когда он погас, крутанула ручку до упора. В конфорке тихо зашипело, словно оттуда выползала ядовитая змея.
С нахлынувшей апатией я посмотрел на окно. Привет всегда мёрз и боялся сквозняков, и потому не открывал форточки. Попугай, своими птичьими инстинктами чувствуя неладное, бился в клетке на подоконнике. Подступала обволакивающая вонь.
Девица прошла в коридор, пошумела там немного - одевалась, после чего хлопнула дверь, и стало тихо. Тикали старомодные часы, у соседей сверху ритмично бахала музыка, голова становилась лёгкой и прозрачной, заполнялась чем-то серо-голубым и, как воздушный шарик, наполненный гелием, готовилась взлететь под потолок и выше... Я прикрыл глаза и зачем-то начал считать секунды.
Уже увиденные в зеркале камни стены появились вновь, теперь - на чёрном окне. Сначала они мерцали и дрожали, но постепенно приобретали чёткость, набирали объём и вес. На камнях я начал различать выбитые и покрашенные красной краской знаки, мох непривычного серо-розового цвета и неприятные бурые подтёки. Стены тянулись к небу, наверху обрастали зубцами и бойницами, до моего слуха донёсся лязг цепей и гортанные крики.
Совершенно неожиданно вернулась способность двигаться и говорить, но мне уже не хотелось ни того, ни другого.


Белая Змея
Миниатюры
Нажмите на изображение для увеличения
Название: Белая Змея_Арана.jpg
Просмотров: 14
Размер:	116.1 Кб
ID:	15408  
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Винкельрид; 02.07.2017 в 22:51.
Ответить с цитированием
  #9  
Старый 30.05.2017, 23:44
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Неделя 29.05-4.06, 24661 зн.б.п.
Скрытый текст - СЛОН:
СЛОН
В восемь лет мне хотелось быть индейцем. Любым, только не гуроном и не черноногим. Фенимор Купер был занудным. Лизелотту Вельскопф-Генрих с её Харкой я видел только раз, у дальнего родственника. Приходилось довольствоваться малым. Я пожирал глазами картинки в журнале «Вокруг света». Перерисовывал с корявым детским энтузиазмом гравюру про битву при Литл-Биг-Хорне. Скрипел зубами при мыслях о резервациях и жарко, до мокрой от слёз подушки, ненавидел колонистов, конкистадоров и Кортеса в частности. Зимой я мастерил томогавки и луки, клеил и разрисовывал картонные перья, шил мокасины и леггинсы. Летом, в деревне, строил вигвамы в дальнем конце огорода, с обязательным ритуальным столбом, и честно пытался жить охотой. Однажды моя стрела с наконечником из консервной банки серьёзно вонзилась под крыло соседскому гусю. Было стыдно вдвойне из-за того, что бабушка, всыпав мне по первое число, по-деревенски смертельно разругалась с соседями, которые ей на меня пожаловались.
Дальше - футбол. Солнечный, радостный, до дрожащих и сбитых коленок, дразнящий яркими красками мексиканского «мундиаля»...
А потом - новая мечта, вползающая тихонько на книжные полки, просачивающаяся в форточки таинственными туманностями, манящая немыслимыми расстояниями, измеряемыми световыми годами - второй любовью стал космос. Не тот, скучный, куда, время от времени, летали герои марок серии «Интеркосмос», а невероятный и недостижимый, с удивительными планетами, где здания напоминали пузырьки от маминых духов, а деревьями походили на морозные узоры на стекле, со страшными и притягательными инопланетянами. Родители, разбуженные странным бормотанием и шорохами, заставали меня за ночной вахтой на капитанской рубке, сделанной в старом холодильнике, сидящим над раскрытым бортжурналом. Днём они удивлялись, увидев в моих руках «Астрономию» за десятый класс и книгу «Что и как наблюдать на небе». Я знал наперечёт все созвездия и массы планет солнечной системы, а уж длительность меркурианского года и силу тяжести Юпитера мог ответить без запинки в любое время дня и ночи.
И потом, и ещё потом... Всё и ничего.
Привет, пережив детство и юность, устроился хорошо и сыто. Квартира от родителей, университет от дяди-профессора, работа от другого дяди-безнесмена.
Толкиен, хоть и изображал окончательно сбрендившего романтика, крутился программистом, и тоже горя не знал.
Вадик тренировал детишек в полученном, практически безвозмездно, зале.
Дядя Коля нашёл новое призвание и возился с железками.
А я так и остался кругом талантливым, но не нашедшим своего призвания. Если бы я в восемь превратился в индейца, в одиннадцать - в свободного форварда, а в тринадцать - в межзвёздного путешественника...
Если бы я знал, что в двадцать пять лет я буду стоять и слушать, как шипит газ, что изменилось бы? Пошёл бы я, следом за Приветом, поступать в Политех, несмотря на то, что в алгебре разучился разбираться с девятого класса? Сдался бы, один-единственный из своей компании, военкомату? Стал бы останавливаться и отзываться на странный оклик незнакомой белобрысой девицы?
Фильм, нарезанный неумелым монтажёром, скачет через годы и километры, мешает в кучу радость и горе, лица, слова, эмоции. Всё вперемешку. Не салат, а уже помои.
Поезд в армию. Унылые стенания Кузьмина про сибирские морозы, навеки ставшие саундтреком к депрессии. Обжигающий холодом лёгкие воздух Омска. Занесённый снегом посёлок с издевательским названием «Светлый». Куцые шинели, в которых солдатики были точь-в-точь как пленные времён Первой Мировой. Ошарашенные пробуждения - тело уже что-то делает, а мозг стонет и умоляет: пусть это окажется сном. Мысли о доме, неотступные, вездесущие, как пыль, не дающие покоя. Привычка и лёгкое отупение.
Дорога домой и золотой век.
Мы, пятеро, собрались неожиданно и зацепились друг за друга, казалось, навсегда.
А ведь они, кажется, тоже все умерли... Привет, пухлый любитель женщин в очках и узких юбках; дядя Коля, сын комсомольцев-строителей из Аркалыка; Толкиен, смешной и горячий; Вадик, мастер спорта и просто добрый человек...
Газ шипел, и уже начало казаться, что он клубится разноцветными разводами и повисает в воздухе, как кровь под водой.
Комната мутнеет и плывёт. Растекается, как на картине Дали. Тарелка сползает и изгибается первым блином. Попугай распадается на сотню белых бильярдных шаров. Вместо штор появляются красивые, одинаково расправляющие крылья, бабочки. И на секунду – до того, как умирают глаза – ты успеваешь увидеть себя. Со стороны, взглядом отлетевшей души – совершенно безучастным.
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-1:
СЛОН БОЕВОЙ
1.
Меня вырвало.
Отплёвываясь, я ткнулся лбом в знакомый по картинке в зеркале серый камень, рук выставить не успел. Порхающая поблизости смерть притупила все чувства и инстинкты. Хотелось закричать от ужасной раздирающей боли внутри черепа. В глазах стоял бронзовый туман, мир виделся расплывчатым и увеличенным, будто я смотрел сквозь чужие очки. От этого штормило и тошнило. В правом ухе раз в секунду взрывалось, и отдача пробегала по всей голове. Казалось, что кто-то методично лупит меня кувалдой в висок. Как в дурацком сне, ноги были мягкими и неходящими.
Я попытался осмотреться, но глаза не фокусировались ни на чём, а многострадальная голова просто отказывалась соображать. Впрочем, одна мысль думалась чётко: если это - не начало мытарств, то я, похоже, живой.
Встать удалось не сразу. Я почувствовал, как с двух сторон меня стиснули плечами оборванцы, воняющие мусорными баками и зассаными подвалами. Ноги дрожали, колени ныли нестерпимо, и я никак не мог отодвинуться от смердящих, они сейчас являлись моей опорой и даже надеждой сохранить остатки гордости.
«Дыши! - сказал кто-то прямо внутри головы. - Дыши глубже!»
И я подчинился, набрал полную грудь воздуха, словно собрался нырять, медленно выдохнул и повторил процедуру несколько раз. Расплывчатый мир уплотнялся и становился чётче, голова нехотя, со скрипом, затарахтела-заработала.
Оборванцев было гораздо больше чем два. Они - мы! - стояли кучкой, кое-кто смотрел вполне осмысленно, некоторые, вроде меня, пошатывались, в задних рядах шумно блевали. Я не сразу узнал стоящего совсем рядом Привета - выглядел он, должно быть, также, как и я, только у него, вдобавок, на щеке чернела запёкшаяся кровь.
- Привет! - тихо позвал я.
- Здорово! - равнодушно откликнулся он.
Я растолкал оборванцев, пошёл к нему, и тут раздался крик:
- Эй! Кто разрешал из строя выходить?
Я обернулся и вздрогнул. Перед глазами кривилась бровастая морда дембеля из Пензы. Впервые в жизни я со всей ясностью ощутил значение устойчивого выражения «чешутся кулаки». На мой один шаг дембель отступил на два, лицо его из злобного превратилось в злобненькое. Правда, я уже понял, что не из какой он не из Пензы, и он вовсе не мой дембель, а просто бесхитростный жлобёнок, непонятно кем поставленный командиром над вонючим растрёпанным строем.
- Борзый? - процедил он сквозь зубы, и тут же с двух сторон от него выросли два спортивных костюма, плотно набитых телами.
- Я стою, - сказал я, всеми силами стараясь не рухнуть при этом на землю.
По всем законам сурового мужского коллектива парочка должна была, всё-таки, врезать мне для профилактики пару раз под дых и по зубам, продемонстрировать толпе силу и серьёзные намерения, и пресечь возможный бунт на корню. Однако, спортивные костюмы быстро оценили мой потрёпанный вид и молча вернулись туда, откуда пришли - к пузатым бочкам и прямоугольным тёмно-зелёным ящикам, аккуратно составленным возле серой стены.
- Борзых не люблю! - объявил всем командир. - Да тут особо и не поборзеешь!
Он пошевелил губами, считая нас, потом продолжил:
- Офицеры, спортсмены, менты - есть? В армии кто служил?
Все молчали. Я знал, что никогда нельзя раньше времени и перед кем попало приоткрывать завесу над своим прошлым. Как в армии: признался, что умеешь играть на гитаре, - будешь полгода по ночам тренькать.
- Есть! - сказал вдруг кто-то.
Сначала я узнал голос Вадика и обрадовался, что он живой, и рядом. И только потом подумал: «Вот дурак!»
- Ого! Лёгкая атлетика? - спросил один из спортивных костюмов.
- Бокс! - Вадик даже обиделся. - Мэ-Эс!
- Мэ-э-эс?! - протянул тот, приближаясь. - Что выигрывал?
- Чемпионат Цэ… ух…
Вадик согнулся. Он продолжил делать глупости: заговорил с этим типом, не смотрел на его руки, ну и получил под дых - спортивный костюм, похоже, оказался его коллегой.
- Что ж ты, чемпион, удар не держишь?
Есть такой закон: двое дерутся, третий - не лезь. Ещё есть другой: моя хата - с краю. Кто их придумал - неизвестно, но большинство людей ими успешно пользуется. Впрочем, дураков, не понимающих исходящей от этих законов выгоды, тоже хватало. Из толпы выскочил взлохмаченный Толкиен, следом - дядя Коля, заранее подкинувший правый кулак к подбородку.
Драка получилась быстрая и бестолковая, как и большинство драк.
Я по-футбольному ударил со спины по печени нависший над Толкиеном спортивный костюм. Краем глаза заметил Привета, обрушивающегося на жлобёнка-командира. Сошёлся один на один с прыщавым шкетом, успел зацепить его с левой, и тут же попал в кучу-малу, где получил вскользь по голове чем-то твёрдым и тупым.
Разбежались все, как заправские хулиганы по крику «Менты!» Из-за бочек выскочили солдаты в выгоревшей голубой форме и принялись дубасить прикладами автоматов всех без разбора. Прикрывать друг друга стало невозможно, мы ринулись в родную вонючую толпу, надеясь там быстренько затеряться. Спортивные костюмы бежали и прятались рядом, и я окончательно убедился, что они - такие же оборванцы, сумевшие подняться чуть-чуть повыше. Голубые солдаты отыскивали дравшихся не слишком рьяно, выволокли только жлобёнка и одного из его подручных.
На том мероприятие и закончилось. Нас уплотнили в кучу и погнали вдоль стены. Драка окончательно привела меня в чувство, я даже осмотрелся основательно, изучая пейзаж. Половину мира отгораживала стена, казавшаяся бесконечной, пространство перед ней, метров на двести, было ровным и открытым, а дальше шевелил изумрудными ветвями лес. Всё, кроме автоматов в руках солдат, было неродным.
- Миша... - позвал меня Толкиен. - Иди сюда!
Он уже вышагивал рядом с Самиздатом и дядей Колей. Чуть позади брёл, держась за живот, Вадик.
- Вы живы? - почему-то спросил я, и никто не засмеялся и не разозлился. И не ответил. Только Привет еле слышно проговорил: «Хотел бы я знать».
- Привет рассказал мне уже кое-что, - тихо, словно боясь, что нас подслушают враги, сказал Рома. - Он тут уже часа два, а мы - поменьше. Валялись без сознания. Солдаты говорят не по-нашему, форма тоже странная, никогда такой не видел. На нашивках что-то написано, но я не разобрал. А автоматы – обычные «калаши».
Я понял, что мучило меня всё это время.
- А-а... баба эта... Она здесь?
- Не видел, - отозвался Толкиен.
- Тут она, - буркнул Привет. - Где ж ей быть-то?
- Ты узнал что-то ещё? Куда мы попали?
Привет пожал плечами.
- Чёрт его знает. Захолустье какое-то, граница, что ли... Я слышал, про какие-то заставы все говорят.
Кажется, я начинал понимать. Рабовладельчество, позор человечества, во всей красе. Кто вокруг? Бомжи, пьяницы - их собирали по всей стране вербовщики, такие как наша знакомая. По деревням, городским помойкам, подвалам и канализациям. То, что мы попали в такую компанию, из-за моих благих намерений, было наглядной иллюстрацией знаменитой поговорки.
Стена высотой в два человеческих роста тянулась до самого горизонта, впереди смутно угадывалась башня. Грубые камни выглядели ветхими, кое-где по стене шли трещины, а в одном месте пролом был заложен свежей кладкой.
Хмурый Привет отмалчивался. Наверное, он считал себя виновным во всём, хотя, конечно, знать, что золотой кругляш ни в коем случае не должен был оказаться в руках девицы, он не мог. Я, в свою очередь, винил себя. Дядя Коля, как самый старший и опытный, скорее всего думал точно так же. Вадик был совершенно потерянным. И только Рома вертел головой, с расширенными от удивления глазами.
Чем дольше мы брели вдоль бесконечной каменной стены, тем меньше я думал о произошедшем, гораздо сильнее меня интересовало будущее. И настоящее. Бродяги, топающие рядом, бормотали и бессвязно ругались, но не удивлялись ничему: ни яркой изумрудной траве, усыпанной, как конфетти, мелкими ярко-голубыми цветочками, ни странному облику солдат, ни тому, что им надо вообще куда-то идти под конвоем. Неудивительно: судя по вони, большая часть из них находилась в привычном алкогольном мирке, в котором любая фантастика становилась делом житейским.
Солдаты шли сзади, держа автоматы в руках. В том, что они готовы легко пустить их в ход, сомневаться не приходилось. Рассмотреть их получше не было возможности, но даже мельком брошенного взгляда было достаточно, чтобы найти сходство между ними и нашей безымянной гостьей. Те же фарфоровые лица, широко расставленные глазища и минимум человеческих эмоций. Голубая форма, с короткими рукавами и штанинами, обтягивала их одинаково худые тела, то ли по местной моде, то ли просто подобранная не по размеру. Жлобёнок, которого я окрестил Сержантом, отошёл от драки и перестал тереть подбитый глаз. Сначала он без конца оглядывался на солдат, видно хотел угадать их настроение и реакцию на произошедшее, но потом успокоился, прокричал несколько грозных ненужных команд. Его бойцы оцепили наш строй полукольцом.
- Дядя Коля, это - Кавказ? - шёпотом спросил Толкиен, вспомнивший, видно, истории о добрых пастухах, сажавших пленников на цепи в погребах.
- Контрабас! - буркнул Привет, а дядя Коля покачал головой.
- Нет, Рома. Ты же видишь сам.
- Ну а оружие...
- А что оружие? По этому оружию ты ничего не определишь. Полмира с этим оружием воюет.
- Значит - Финляндия. Тот мужик говорил про Финляндию.
- Он врал тогда, - сказал я. - Не врал потом, когда про ведьму рассказывал.
Дядя Коля посмотрел на меня молча. Привет сдерживать себя больше не мог:
- Какая тебе Финляндия? Совсем тронулся? Глаза разуй! На траву посмотри. У нас – зима, а тут цветочки. Рожи солдат этих видел? Финляндия, блин...
- Да ясно мне! - воскликнул Толкиен. - Что ты со мной, как с дураком разговариваешь?
Рома насупился, но ненадолго.
- Бред какой-то! – изрёк он через минуту. - Белая эта - она была?
Он ждал моего ответа. Я кивнул, и Вадик слабо подал голос: «Была».
- Она переодевалась постоянно, так? Сначала в платье была, потом в штанах, потом – в юбке... А эти двое про магию бубнили? Мент в зеркало провалился? Дядя Коля сдулся, как воздушный шарик? Мужика она придушила? Газ из конфорки шёл? Было всё это, или я с ума сошёл?
- Было, - сказал я.
- Или сошёл, - добавил Привет.
- Весело! Где мы сейчас? Эй, ты! Где мы? - крикнул он, обращаясь к типу в спортивном костюме.
Тот посмотрел на Толкиена, сплюнул и отвернулся. Рома хотел выскочить из строя, но Привет ухватил его за рукав:
- Угомонись! По рогам мало получил? Хватит истерить, узнаем всё потом.
- Истерить? Что вы все спокойные такие? Нас похитили, вы понимаете вообще? И увезли куда-то. А вы идёте, как ни в чём не бывало, и мне про истерику втираете?
Ему никто не ответил. Я отстранённо подумал, что Рома, наряженный в балахон под цвет местной травы, мне таким не нравится. Не идёт ему рациональность, пусть лучше про эльфов талдычит.
- Вон, впереди башня какая-то, - сказал Привет. - Нас туда, наверное, ведут.
Не успел он договорить, как слева, со стороны леса, раздался тихий, но невообразимо жуткий вой, от которого оборванцы мгновенно ожили, закрутили головами и загомонили оживлённо. Вой повторился через несколько секунд.
Один из солдат крикнул: «Эй!», Сержант подбежал к нему, как услужливая собачонка.
Ещё до того, как он проорал приказ идти быстрее, все ускорили шаг. В лесу продолжали выть, и я понял, что в этом вое пугало больше всего: казалось, что воют не звери, а люди.
Башня, похожая на разросшуюся до размеров трёхэтажного дома бочку, раззявила ворота и, уже забегая внутрь, я оглянулся на лес: оттуда двигалась, растекшись в ширину, воющая толпа. Ворота закрылись. Несколько солдат тут же взлетели лестнице на стену.
Оборванцы скинули на землю зелёные ящики, которые волокли. Я уже догадался, что было внутри. Голубые солдаты быстро вскрывали их, доставали промасленные автоматы, цинки с патронами, из одного вытащили даже автоматический гранатомёт с треногой. Всё оружие они уносили в один из домиков, разбросанных по всему внутреннему двору странной башни без крыши.
Мощёный двор был закидан хламом. Прямо посередине находилась огромная поленница: не ошкуренные бревна с обрубленными сучками. На противоположной от ворот стене на цепях висела клетка, размером с киоск «Союзпечати», в ней вцепилась мёртвыми лапами в прутья полусгнившая бурая обезьяна. От ветра клетка качалась и толстые цепи натужно скрипели.
- Сюда подходите! - закричал Сержант из-за стволов деревьев. - Бегом!
За деревьями ржавели сваленные грудой железяки. Сначала мне показалось, что это садовый инструмент. Но это был не инструмент. Длинные мечи, такие же длинные четырёхгранные шпаги, широкие тесаки, кинжалы, копья, многозубцы, короткие и длинные дубинки...
- Разбирай! Быстро! - опять орал Сержант.
Он часто-часто моргал, дёргая уголком рта, и всё время вытирал струящийся по вискам пот.
Когда толпа покорным стадом приблизилась, Сержант наклонился над грудой и ухватил гнутый тесак, потом бросил его обратно и начал тереть ладони о штанины, напряжённо высматривая в куче что-то более подходящее для его трясущихся рук.
- Вот тебе и Финляндия... - сказал Толкиен.
Я поднял меч, ростом почти с меня, с расширением на острие, похожим на копейный наконечник, и приваренной чуть ниже перекладиной-ограничителем.
- Не горячись, - посоветовал дядя Коля. - Тяжёлый он. Возьми вот...
Он подвинул ко мне ногой клинок, брошенный Сержантом. Я сжал пальцы на неудобной истрёпанной рукояти. Привет сосредоточенно перебирал копья, Толкиен уже сунул за пояс кинжал и гордо опирался на четырёхзубые вилы, Вадик сидел, сжав голову руками.
- Значит так! - сказал дядя Коля. - Вадим, встань! Слушайте меня все. Финляндия это или Кавказ - не важно. Сейчас тут заваруха будет. Переживём - всё узнаем. Пока - забудьте.
- Тут ворота одни, - пробормотал Вадик. - Только те, через которые мы зашли. Больше дверей нет. Вообще нету. Только вход.
- Держимся рядом, - продолжал, не обращая на него внимания, дядя Коля. - Не разбегаться. Как только прорвутся внутрь, лезем на брёвна. Берите каждый пики подлиннее и клинковое что-нибудь, для ближнего боя.
- Это охотничье оружие, - сказал Толкиен.
- Что?
- Всё это - охотничье оружие, против зверей. Кабаньи мечи, бракемарты, рогатины, многозубцы...
Я посмотрел на сгнившую в клетке обезьяну. Дядя Коля кашлянул.
- Я знаю. Не важно. Голову не терять. Вадик, возьми.
Он протянул Удаву оба трофейных пистолета, травматический и огнестрельный, тот покорно взял.
- С предохранителя снять не забудь и патроны дослать...
Выли уже у самых ворот. Солдаты на стенах перекрикивались и щёлкали одиночными выстрелами.
- Смотрите! - воскликнул Толкиен.
Среди солдат, опершись на длинную винтовку, стояла наша знакомая.


Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-2:
2.
Я помню сотню моментов, когда хотелось уколоть себя иголкой и открыть глаза в тёплой постели, и чтобы радио тихо мурлыкало, а солнце било через шторы и пасло на стене зайчиков. Эта наивная надежда иногда становится последним бастионом, защищающим от обречённости и безумия.
Я чувствовал, как в голове стучит метроном: сон… сон… сон… и становилось легче. Не нужно задумываться, искать какие-то ответы, достаточно сидеть и тупо смотреть перед собой, собирая в желанной дрёме по закоулочкам те обрывки, что не улетучились с пробуждением. Нестрашные, удивительные клочки, о которых обязательно надо рассказать потом друзьям, предварив словами: «Представляешь, какая чушь мне сегодня приснилась?!» И качать головой, и смотреть на снисходительную улыбку слушателя, улыбаться вместе с ним и шутить в ответ на его подначки, перемежающие твой рассказ.
…Ворота от ударов ходили ходуном. Мы стояли на утоптанной пыльной площадке, сжимая ржавое оружие. Так вышло, что мы очутились вчетвером впереди всех, как мушкетёры. Дядя Коля в застёгнутой на все пуговицы телогрейке, всё понимающий и спокойный. Громоздкий Привет в футболке «Sex Pistols» и очках. Суетливый Толкиен, резкими движениями головы отбрасывающий с лица волосы. И я. Пока ворота оставались закрытыми, я сгорал от любопытства, думать не мог ни о чём, кроме как о тех, воющих и невидимых, что бились с той стороны. Мне так сильно хотелось на них посмотреть, что я готов был подойти и убрать пляшущий на крюках засов…
…Бомжи и пьяницы сбились в кучу за нашими спинами, как грязные весенние воробьи. Копья их выглядели ужасно нелепо. Выли они не хуже тех, что были за стеной, только не от ярости, а от страха. Один, веснушчатый и тощий, как курсант учебки, совершенно по-детски плакал, вцепившись пальцами в грязную растрёпанную шевелюру и раскрыв гнилозубый рот. А я поглядывал на них и, представляешь, едва сдерживался, чтоб не расхохотаться…
…Солдаты с автоматами метались по парапету, переваливались через край и стреляли короткими очередями. При этом они громко и весело переговаривались. Чаще всего повторяли слово «питэк». А потом один даже запел на непонятном языке, очень красивом. Приказы на нём не звучали, но для песен он – в самый раз…
…Девушка, беловолосая и тонкая, как берёзка, прижимала к плечу приклад винтовки. Мне, даже снизу, было видно, как тяжело ей приходится, как бьёт в плечо отдача, как путается от ветра плащ. Но она веселилась и смеялась вместе с остальными. Я залюбовался и чуть не проморгал самое интересное…
…Нет, я не смотрел на ночь триллеры, и «В мире животных» не смотрел. Не знаю, откуда взялось такое чудо. Сначала показалось, что это – человек, долговязый и жилистый, как баскетболист, со щитом и штукой, похожей на кочергу, в длинных волосатых руках. Он перепрыгнул через стену, плащ за спиной хлопал на ветру. А потом оказалось, что это совсем не человек. И не плащ у него за спиной, а широкие кожистые крылья. Пролетая, он слегка зацепил лапой солдата и тот рухнул с восьмиметровой высоты навзничь с мягким шлепком, словно в трясину…
- Миша! Миша!
Сон… сон… сон…
…Я не успел рассмотреть странного летуна. Один из солдат ударил его вдогонку по крылу, и он едва сумел выправить планирование, пролетел над нашими головами и приземлился на ноги, в самую гущу бродяг. Горе-вояки бросились врассыпную, теряя копья, едва не сбив меня с ног. Над стеной, один за другим, появлялись новые летуны. Солдаты забросили за спину автоматы, длинные сабли засверкали на солнце, полосуя волосатые ноги крылатых обезьян. И тут засов не выдержал, с треском распахнулись ворота…
- Миша!
Привет теребил меня за плечо. Я посмотрел в его бешеные глаза и понял, что проснуться никак не получится. Сонный туман, который я принимал за скорое пробуждение, исчез в одно мгновение.
Резанул по ушам надрывный мужской плач, страшная и неприятная штука. На площади, ещё совсем недавно – пустой, стало тесно. Мохнатые долговязые тела обезьян валялись вперемежку с человеческими. Шевелилась и стонала эта масса совершенно одинаково.
Удав сидел возле окровавленного тела и качался из стороны в сторону. Толкиен был рядом, только очень далеко – на том самом пороге, где я находился только что. С кинжала, лежащего у него на коленях, тягучей соплёй стекала тёмная кровь.
Я подошёл к Вадику, хотел забрать у него пистолеты, из которых он так ни разу и не выстрелил, но он вцепился в рукоятки так, что побелели костяшки.
- Привет, успокой его! – сказал я.
Самохин быстро кивнул. Знаю, что ему надо почувствовать свою значимость и силу. Ведь сейчас моему другу-ботанику больше всего на свете хочется сесть рядом с Вадиком и завыть. Но он никогда этого не сделает, а держать в себе такой вой чертовски трудно. Утешителю же реветь не полагается по статусу.
Солдаты бродили среди трупов, переворачивали их ногами, добивали саблями и короткими копьями. Добивали без разбора всех – и обезьян, и людей. Они уже не шутили, но были по-прежнему безмятежны. Наклонялись, резким движением били в шею, и двигались дальше. Словно пололи огород. Они не обращали никакого внимания на остатки войска оборванцев, словно всё произошедшее действо и итог его были для них привычнее рассвета. Девушка ходила тоже, только она изредка оглядывалась на нас. Хотелось разглядеть на её лице хоть малейшее раскаянье или сочувствие, просто из глупой веры в человечность. Но чёрта с два там можно было что-то разглядеть.
- Умер… – выдохнул Привет. – Всё…
Я не обернулся. Зачем? Никогда не понимал, для чего фотографы на похоронах. Смотреть на мёртвое лицо человека, которого ты называл другом и, против воли, сравнивать его теперешнего со вчерашним живым? Впитывать глазами невидимый яд смерти? Пролистывать будущее, вырывая те пустоты, где должен быть он?
Да, я струсил. И не смотрел. Когда все немного успокоились, и назначенная приободрившимся Сержантом – выжил, счастливчик, - похоронная команда стаскивала трупы к дальней стене башни, я тоже не оглянулся.
Вадик уже пришёл в себя, перестал скулить и только грыз кулак с набитыми костяшками. Привет безмолвно и неотрывно наблюдал за девушкой. Величайшей наградой его бурлящей ненависти являлись её ответные взгляды. Верно, она чувствовала, как плавится затылок под взглядом Самиздата.
- Он разобраться хотел, - сказал Толкиен, тем особенным тоном, каким говорят о недавно ушедших. – Вот и разобрался.
Я промолчал. Сейчас мне совсем не хотелось рассуждать и разгадывать тайны, но Толкиен продолжал:
- Эти твари с крыльями – питэки, что ли? – похожи на шимпанзе, только туловища вытянутые… А та, что в клетке гниёт, больше гориллу напоминает. Хотя, гориллы чёрные, кажется, а та – коричневая. Наверное, мы где-то в Африке.
- Солдаты эти, по-твоему, на негров похожи? – буркнул я.
- Ну, не Африка, - легко согласился Толкиен. – Может – Австралия. Или Южная Америка…
- Чушь это всё!
- Чушь! – вздохнул Рома. – Сам знаю, что чушь! Понимаю всё, только вслух сказать боюсь! Этого места нет на нашей карте! Это…
Он запнулся, подбирая слова. Я даже задержал дыхание, дожидаясь, когда же он выскажется. Вернёт мне мои же мысли.
- …запретная территория какая-то, заповедник. Мутанты всякие, жертвы экспериментов, - закончил он.
- Хватит юлить! – подал голос Привет. – Какой смысл себя обманывать?
Смысл был. Любая, самая невероятная выдумка, была хуже вертевшейся на языке единственно правдивой догадки. Мы опять цеплялись за иллюзорный утренний сон.
- Магия. Говорящие обезьяны. Волки двуногие. Копья и мечи. – Каждое слово Привета било по ушам, как молоток по наковальне. – Это – какой-то колдовской мир, другое измерение или тому подобная дрянь. Твоя стихия, Рома! Живи и радуйся! Не об этом ли ты мечтал всю свою жизнь?
Между его слов проскальзывало много лишнего. Самохин валил на плечи Толкиена всё, включая смерть дяди Коли. И это было нечестно. Рома смотрел на него молча, не торопился возмущаться, и из-за этого Привет распалялся ещё сильнее. Когда он уже начал орать, Рома спокойно сказал: «Дурак ты, Самохин!» и отвернулся.
Что-то изменилось. Кровавая рубка скомкала нас и, не спеша, начала лепить заново.
Привет замолчал. То, что не дозволялось Толкиену в прошлой жизни, в этой выглядело вполне уместно, и болтовня Самохина посреди кровавых луж оборачивалась тем, чем и была: пустозвонством и обращённым на окружающих самокопанием.
Быстро темнело. Сержант и его бойцы починили засов и закрыли ворота. Разожгли большой костёр, выкатили и откупорили две бочки. В одной воняла квашеная капуста, в другой плескался напиток, пахнущий одновременно квасом и пивом. Бродяги – в живых осталось всего человек двадцать – набирали полные горсти и, торопясь, заталкивали в рот. Интеллигентный Привет, изображая брезгливость и всяческое порицание свинского поведения, повернулся к ним спиной. Я, из солидарности, тоже не полез в толчею, хотя в животе урчало. Нас выручил Рома. Он приволок ведёрко с напитком и маленький круглый щит, куда, кроме капусты, накидал огурцов, зелени и красных продолговатых плодов, незнакомых, но вполне съедобных на вид.
- Мяса нету. Вернее есть, только оно…
Толкиен хотел пошутить, но запнулся и не договорил. Нехорошая получалась шутка.
Вадик не отозвался, и ели мы втроём. Горький квас щипал язык. Поначалу он показался нам редкостной дрянью, но потом мы распробовали и послали Рому за вторым ведёрком.
Покончив с едой, мы развалились возле брёвен. Я стёр с рукава куртки липкое пятно, скомкал её и положил под голову вместо подушки. Мы отпивали по очереди квас, передавая ведёрко по кругу, как котелок с медалями.
Небо меркло, лениво загорались звёзды. Сквозь редкие облака они сверкали мягко и расплывчато, как дождевые капли на окне. Я принялся их считать, но они расплывались сильнее и раздваивались, так что я скоро сбился, начинать же заново не хотелось. Глаза слипались.
Сквозь близкий сон долетали слова Толкиена: «Смотрите, а звёзды-то наши! Вон Большая Медведица. И Кассиопея, видите дубль-ве? А там - Полярная! Значит, там – север. Я же только вчера видел их все, точно так же, как и сейчас. Вы понимаете, что это значит? Это никакая не Африка и не Южная Америка, и уж, тем более, не Австралия. Понимаете или нет?» Я понимал, только неохота было отвечать.
Кто-то ответил за меня:
- Да. Похоже, мы где-то в России.
От дикого крика Толкиена я мгновенно проснулся и вскочил, столкнувшись с бестолково подпрыгнувшим Приветом.
Прямо перед нами стоял, придерживая правой рукой окровавленный развороченный живот, дядя Коля.


Дядя Коля
Миниатюры
Нажмите на изображение для увеличения
Название: дядя Коля.jpg
Просмотров: 12
Размер:	126.7 Кб
ID:	15409  
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Винкельрид; 02.07.2017 в 22:52. Причина: Добавление
Ответить с цитированием
  #10  
Старый 02.06.2017, 00:18
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Ещё один кусочек вне марафона, написанный ранее
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-3:
3.
- Виной тому, что я родился - не сперматозоид, а бокситы, - смеялся дядя Коля, благодушно потягивая чай из блюдечка. - Мои родители были строителем и геологом. Догадайтесь, кто - кем?
Мы, рассевшиеся по углам кухни, давно уже всё знали, но молча слушали: правила не требовали наших реплик. На плите подрагивал синий цветок - Привет всегда зажигал одну конфорку, говорил, что создаёт уют. Старомодные часы с кукушкой громко тикали.
- Правильно. Мама - строитель, папа - геолог! - отвечал сам себе дядя Коля, и опять смеялся. - А могло быть и наоборот. В честь моего рождения Аркалыку присвоили статус города. Не верите? Могу паспорт показать. Чин-чинарем: шестьдесят пятый год, а число - дата выхода постановления цэка про бокситовые рудники. Когда мне было уже одиннадцать, и я плескался с пацанами в Акжаре, я уже жил в областном центре. Думаете, переехал? А вот и нет. Это областной центр переехал ко мне!
Когда дядя Коля рассказывал, все слушали. Даже Привет обычно сдерживался и вставлял свои умные реплики без обычной настойчивости.
- Областной центр! Звучит? Когда я уехал в Алма-Ату...
- Алматы!
Мы косились на Привета
- Алматы, Петя, у тебя сейчас. А у меня всегда была Алма-Ата. Так вот, когда я уехал поступать в училище, Аркалык процветал. Мясо, птица, молоко, даже завод радиодеталей - всё было своё. Но, стоило мне укатить, развалился и городишко. Когда Дасаев пускал от Ван Бастена плюху в финале Европы, а я стал лейтенантом, Аркалык перестал быть центром области, лишился своего радио, и обе дороги - на Костанай и Жезказган - стали в дождь совершенно непроходимыми.
В хрустальной вазе лежало печенье, дядя Коля любил овсяное.
- Когда я уже был в Афгане, область, кажется, восстановили, мама писала мне в письмах, а может я что-то путаю - не до того как-то было, тяжёленький выдался год. За двое суток до моего двадцать третьего дня рождения в Швейцарии решили, что Афгану мы больше не нужны, и всех, стало быть, надо отправлять домой. Готовились долго, все потихоньку уходили, а мы сидели. Пересидели лето, высидели Новый Год, чуть было не досидели до Дня армии и флота, но Громов решил, что хватит, и увёл нас, как говорится, усталых, но не сломленных, через Термез.
Газ горит синим тёплым цветком, сопит заново поставленный чайник. Холодильник урчит, как обожравшийся кот.
- Я служил тихо-мирно в родном Казахстане ещё три года, а потом мне стали намекать, что он мне уже и не родной почти. Чтоб стал родным - надо давать новую присягу, а день пограничника праздновать теперь не в мае, а в январе... Тут ещё и отец помер, сырьё для алюминия что-то наделало с его здоровьем. Мама-то ещё раньше... Короче, я присягать больше никому не стал.
Дядя Коля замолкал. Пока он вставал, наливал кипяток и звонко размешивал сахар, мы сидели тихо. Бывший пограничник умел рассказывать даже без слов.
- А потом, к счастью, началась очередная война... Странно это «к счастью» звучит, так? А для меня это было счастьем. Я, наверное, один со всей группировки не хотел ехать домой. Вот, в английском, есть два слова, обозначающие «дом»? Так вот, у меня ни «хауса» не было, ни «хоума»... Перед отправкой, жена с детьми - чемоданы в руки, и - к родителям, едва суда дождалась. Ей повод был нужен, а так, конечно, осуждать её не за что. Под Новый год мне дали роту. Подарочек...
- А наутро выпал снег после долгого огня... - брякал Толкиен, и тут же краснел от своей никчёмной патетики.
- Не, снега не было, - говорил дядя Коля, и я не мог понять, смеётся он над Ромой или вправду не узнал цитату. - Или был, запамятовал я что-то. «Град» точно присутствовал... Я тогда не скучал и не думал ни о чём. Ребята меня сумасшедшим называли, а позывной мой был «Ватник», из-за телогрейки. Мы колесили по горам - по долам, грязь месили, а весна там, я вам скажу, ещё та радость. После Самашек, когда правозащитники вдруг на уши встали, затрубили в «Вестях» про жертвы среди мирных, меня домой отправили, от греха. Но я долго не высидел. Уже летом в Баасе купался и пылюку из-под колёс «бэтера» глотал.
Иной ветеран так загнёт про «чичу», про страшных снайперш, про цинковые гробы, что не знаешь, как дослушать и не послать его подальше, до того всё надуто и напыщенно, а у дяди Коли была удивительная черта: он не умел говорить пафосно.
- Потом – мир позорный, опять война, и тут, нежданно-негаданно, подошла пенсия, да и здоровье у меня уже было не то, короче - в запас. А что такое «запас»? Из служебной квартиры попросили. Думал, мне сертификат положен - ан нет, двадцати календарей не выслужил, а льготная «двадцатка» - не в счёт. Паспорт еле-еле поменяли - бомж!
Бомж. Толкиен нашёл его на одном из своих игрищ. Он рассказывал, как дядя Коля, в выгоревшей добела «афганке» и неизменной фуфайке, подошёл и сказал, обращаясь к одному из «эльфов»: «Алебарду так не крутят. Ей подсекают ноги коням, и рыцарей рубят, как мясо, желательно втроём-вчетвером разом». Дивный народ хором зафыркал, захмыкал, и с издёвкой попросил изобразить. И дядя Коля изобразил. О том, как, шутки ради, они с другом целый год в Джелалабаде дрались палками, возрождая древнее увлечение английских молодцов, он рассказал уже потом, как и о том, что с детства любит оружие, изучил уйму книг и готов показать «эльфам», как им отвоевать, наконец, намертво захваченный орками Эсгарот.
Ролевики его и выкормили. Он стал для них загадочным мастером-отшельником, его звали на игры, оплачивая проезд, но дядя Коля «полёвок» не любил, отыгрывать роли не умел, зато в первой шеренге строя, как говорили, был великолепен, потому прибился к реконструкторам.
Однажды на праздничном бугурте, посвящённом битве при Земпахе, повторил подвиг Арнольда Винкельрида, прорвав вражеский строй в тяжёлый для его отряда момент. На копья его, конечно, не подняли, но запрещённым клевцом заехали в ключицу крепко. Доктор оказался большим поклонником военной истории. Он утверждал, что от такого удара не защитил бы и миланский доспех, а на дяде Коле, к слову, для предельной историчности, из доспехов была только вязанка хвороста на предплечье да берет с пером. Узнав, что пожилой реконструктор прошёл без царапины Афган и две Чечни, доктор поведал, уже не делая скидок на впечатлительность пациента, что подключичная артерия не задета по чистой случайности.
Бывший пограничник жил больше года в мастерской клуба, приноровился ковать и слесарить, начал неплохо зарабатывать, а однажды Толкиен, невзирая на то, что дядя Коля принадлежал к противному лагерю, привёл его в нашу компанию, и все сразу же поняли, что его-то нам и не хватало.
Дядя Коля не был похож на карикатурного офицера из армейских сериалов, но кое-что из прошлой жизни в нём ещё сохранялось. Например, он обожал приходить на помощь и решать чужие проблемы. Странное хобби. Когда Вадик сломал кисть, и ему сказали, что со спортом надо завязывать, дядя Коля через дальнего знакомого - бывшего афганца, сидящего на приличном стуле в областном УВД, - отыскал ему удивительно хорошее место детского тренера. Удав, даром что мастер спорта, тяжело переносил большие скопления людей и ответственные соревнования, и, наконец-то, обрёл покой.
В другой раз Толкиена за хроническую неуспеваемость погнали из института, и дядя Коля с бутылкой коньяка исчез за дверью ректорского кабинета. Привет съязвил тогда: «Он бы ещё к Президенту пошёл!» Но после этого разговора подлежащий отчислению студент Толмачёв дотянул-таки до диплома.
А потом троюродная тётя Привета, бывшая театральная актриса Наталья Сорокина, существующая без мужа на неплохой полезной площади, околдованная выпускником Алма-Атинского высшего общевойскового командного училища, предложила ему, со всем артистизмом, на который она была способна, помочь по хозяйству со всеми вытекающими.
Сначала я думал, что бледноликая девица перевернула наш мир с ног на голову, но потом оказалось, что мы просто сделали сальто. Ничего не изменилось, и лучшие люди по-прежнему уходили первыми.
Я с диким восторгом тырял копьём долговязых обезьян, словно занимался этим всю жизнь. Когда остриё скользнуло по рёбрам одной из них, и когтистые лапы протянулись к моему горлу, я, также естественно, достал тесак и рубил эти лапы. То, что дядя Коля, ветеран Земпаха, бился по правую руку, льстило и придавало сил. Толкиен, мастер дюралевого меча, держался, как мог. Привет пасовал и пятился, а Вадик, белый и пористый, как таящий снег, стоял статуей и вертел головой, словно дурацкая кукла в луна-парке.
Бродяги разбегались и прятались. Один заполз под брёвна и хрипел, придавленный там тяжёлой колодой и собственной трусостью. А я орал и колол, и чувствовал себя бессмертным. Что обезьяны? Жалкие твари, даром что говорящие.
В одну жуткую длинную секунду всё изменилось. Дядя Коля, обороняя статую Удава, получил топором в живот, и тут же обезьяна вцепилась ему зубами в глотку. Больше боя не было. Тело моё кто-то продолжал дёргать за ниточки, я сбил плечом Вадика, отогнал обезьян, но на место радости и пьянящего восторга пришёл, сначала, - свирепый ужас, а следом за ним – жестокое отупение.
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя
Ответить с цитированием
  #11  
Старый 02.06.2017, 18:01
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
За следующую неделю (5.06 - 11.06). 21150
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-4:
4.
«Земля воняет могилой» - с этой фразой я проснулся. Наверное, она откололась от сна, или же тянулась из вчерашнего дня широким кровавым следом. Привет и Толкиен сидели рядом, попивая пивной квас. Самохин при этом ещё и курил. В руке он держал раскрытую пачку.
- Восемь... Хотел же с утра купить, да лень было идти...
- Бросать тебе давно пора, - лениво ответил Рома.
- А где Вадик? - спросил я.
Самохин молча скривился.
- Позвали его, - ответил Толкиен.
- Кто позвал?
Он махнул рукой, и, повернувшись, я увидел нашего легковеса разговаривающим с Сержантом. Здоровяк, из-за которого вчера началась драка, по-дружески похлопал Удава по плечу.
- Чего им надо?
- Иди и спроси! - рявкнул Привет. - Тут всем чего-то надо, кроме нас! Вадику надо к психиатру, а нам скоро понадобится патологоанатом. Или как тут называется врач, специализирующийся на лечении живых мертвецов?!
Я всё вспомнил и чуть повернул голову, сначала в одну, а потом - в другую сторону.
- А где...
- Вон они, кучкой сидят.
У дальней стены, под клеткой, и впрямь сидела целая компания. Молча и почти неподвижно. Земля воняет могилой... У одного из них, худенького бомжика в дырявой синтепоновой куртке, лоскутом висел сорванный наполовину скальп.
- Почему он там, а не тут? - спросил я, скорее, у себя.
- Потому что мы тут живые пока, а они...
- Я понял, Рома! - перебил я. - Я спрашиваю: какого хрена дядя Коля не сидит вместе с нами? Он что, заразный?
Самохин раскрыл рот, но, к его счастью, промолчал. Я зашагал через двор. Мертвецы заметили меня и, стыдясь своего вида и положения, попрятали лица.
- Дядя Коля! - позвал я.
Он поднял голову, и у меня кольнуло сердце. Разорванное горло он замотал тряпкой, рассечённого живота тоже не было видно. Лицо, прозрачное и желтоватое, тусклые прогоревшие глаза и синюшные губы сделали его непохожим на прежнего дядю Колю. Я не мог представить, что эти губы улыбаются.
Он смотрел молча. Наблюдал, что сделается с моей физиономией.
- Дядя Коля, ты чего тут сидишь? - спросил я, и мне показалось, что голос звучит чертовски фальшиво. - Пойдём к нам.
Синюшные губы приоткрылись совсем чуть-чуть.
- Иди, Миша. Не надо этого.
Я подошёл ближе. Наполовину скальпированный отодвинулся, чтобы случайно меня не коснуться.
- Чего «этого»? О чём ты? Какой-то запрет? Табу? В чём дело?
Я видел, как ему тяжело. И понимал, что не вижу ничего. Дядя Коля встал. Он горбился, словно данное взаймы продолжение жизни давило на плечи. Его ловкие руки болтались вдоль тела, ноги волочились, разгоняя пыль.
- Миша... - сказал он тихо. - Не надо говорить. Посмотри на них... на нас... Каждое слово, каждый брошенный взгляд делает их больше чем мертвецами. Они пока не понимают, что происходит. И потом не поймут, не потому что безграмотные и спившиеся, а потому что ни один учёный из нашего мира не способен осознать, каково это...
Он посмотрел на Привета и Толкиена. Те сидели с напряжёнными лицами.
- Я не пойду к ним. Разве ты не видишь, что они не хотят?
- Да срать на них! - зашипел я. - Если бы не ты, то они бы сидели сегодня в этой кучке! Пусть попробуют только рот раскрыть...
- Неужели ты думаешь, что мне от этого будет легче?
Он хотел похлопать меня по плечу, но, в последний момент, спохватился и отдёрнул руку. Я поймал его ладонь и сжал её.
Холодная...
Холодная!
- Спасибо тебе, дядя Коля. За всё. И... ещё ничего не кончилось. Мы ещё...
Он высвободился. Мёртвые губы слабо улыбнулись.
- ...повоюем, а как же, - закончил он и, отвернувшись, побрёл обратно к мертвецам.
- Не пошёл? - спросил Толкиен, когда я сел рядом с ними на широкий, как плаха, пень.
В его вопросе было столько облегчения и радости, что я еле стерпел, чтобы не отвесить ему оплеуху.
Солдаты у ворот засуетились. С неприятным цепким страхом я подумал о новом нападении, рука уже нащупала тесак, но оказалось, что это, всего лишь, прибыло подкрепление - около десятка человек, в той же голубой форме. Не худые и не белоликие - наоборот, все они, как на подбор, были коренастые и невысокие, глазастые и с волосами, как солома. Вместо старых АК с деревянными прикладами, каждый из них был вооружён новенькими, чуть ли не в смазке, АК-74м. У старшего на груди, как у киношного СС-совца, висел незнакомый мне пистолет-пулемёт. В форме они не выглядели вытянувшимися за лето второгодниками - для них шили, видно, по мерке. Рядом с белолицыми они выглядели как матёрые спецназовцы. Вместо обтрёпанных подсумков, у них были жилеты и разгрузочные пояса. Автоматы обвешены наворотами вроде коллиматорных прицелов, тактических рукоятей и прочими пафосными приблудами.
Белолицые солдаты устроили что-то вроде торжественной встречи, выстроившись хилым, но бравым строем. Двое из них отвели в сторонку и привязали навьюченных сумками баранов, со свисающей до земли ухоженными копнами шерстью.
Вадик подошёл к нам. Его никто ни о чём не спрашивал, но он начал сам:
- Это за нами приехали. Уводить отсюда будут.
- Куда ещё? - встрепенулся Толкиен.
- Вернее, не всех нас, а... мертвяков и меня. Вы пока тут останетесь.
Слово «мертвяки» хлестнуло меня, но я сдержался. Просто посмотрел на Вадика чуть-чуть по новому.
- И что это значит? Куда это вас уведут? - спросил Привет.
- На заставу. Там заставы есть, для защиты от этих... звероподов.
- А это что, ещё не застава? - одновременно с Приветом Толкиен спросил: «Что ещё за звероподы?»
- Нет, это Убойник. Звероподы – это обезьяны эти, ну и разные другие...
Я заметил, что Вадик, никогда не отличавшийся самоуверенностью, сейчас и вовсе скис, смотрел только в землю и мямлил, как подросток на первом свидании.
- Ты можешь толком объяснить? Кого уводят, и кто остаётся? - неуверенно разозлился Привет.
- Я же говорю. Сейчас соберут всех мертвяков, и Репа, - он тут вроде старшего, - со своими пацанами поведёт их на заставу. А вы останетесь пока тут.
- А ты? - проговорил я. - Ты же пока живой, Вадик.
Удав поднял слабо сжатые кулаки к груди.
- А что, если предлагают?! Почему я не могу? - затараторил он путано. - У них тоже жизнь - не сахар, мертвяков там пасти. Думаете, я просто так? Он рассказывал, как за ними глаз да глаз... Только смотри, чтоб не драпанули. А если выхода нету, или там, или тут помирать...
- Погоди-ка, ты сказал «Убойник»... - сказал Привет, вставая. - Кажется, я начал понимать. Спасибо тебе, друг, что всё нам объясняешь так доходчиво... И если я сейчас спрошу: «А мы до каких пор тут будем торчать?» - ты ответишь так же честно. Ты, значит, выход ищешь, да? Мастер спорта, да? И при этом – готов, при случае, отодвинуть принципы в сторонку? Подходишь, так сказать, по всем параметрам?
Вадик напрягся и чуть отставил правую ногу, вливаясь в боксёрскую стойку.
- Ты там дядю Колю пасти будешь, сука? – Самохин, распаляясь, уже почти кричал. Голубые солдаты с улыбкой наблюдали за перепалкой. - Да если б ты в штаны не насрал вчера, он бы живым остался! А теперь ты живой, мастер спорта херов, а он с брюхом распоротым. И ты пасти его собрался? Да иди-ка ты на хер отсюда, тварь. Блевать от тебя охота.
Удав слабо качнулся вперёд. Башка заработала, он смекнул, что с одного удара Привета не вырубит - весовые категории слишком разные, а Толкиен и я смотреть на дальнейшую возню со стороны не станем, потому он хрустнул пальцами и, не говоря ни слова, пошёл к своим новым друзьям.
Привет сел. Руки его дрожали. Рома молча протянул ему пивной квас.
Не знаю, почему, - а ведь в тот миг я гордился Приветом, - я подумал: а если бы они отбирали в свой заградотряд ботаников или ролевиков, как бы поступили мои друзья. Я был уверен только в одном. Им нужны были офицеры, но дядя Коля остался бы с нами, в Убойнике.
- Интересненькое дело, а, Ромуальд, - весело, словно ничего не произошло, сказал Привет. - В твоих играх такое было? Людишек они вылавливают и, вместо того, чтоб обзывать их избранными или магами-рыцарями, устраивают курс молодого бойца на передовой, с одной единственной целью: умертвить, чтоб потом пасти на заставах? Как-то не по-сказочному получается, не находишь?
Рома издал какой-то звук, то ли всхлипнул, то ли подавил истерический смешок.
- И что теперь? Притащатся эти обезьяны с волками снова. Мы, допустим, отобьёмся, мёртвых увезут, а остальные останутся? Да нас и сейчас живых наберётся десятка два, а после нового боя вообще втроём останемся?
- Бежать надо, - упавшим голосом ответил Рома.
- Ох, друг, наивен ты до непорочности, - благодушно ответил Самохин. - Если нас тут воспринимают только лишь как заготовку для боевых зомби, куда ты побежишь? Туда? - Он указал пальцем за стену. - Так оттуда тебя опять на Убойник этот сошлют. Или туда? - Он указал за ворота. - К чертям этим, питэкам, или как их там? Вот ведь порадуются! Можно ещё в службу спасения позвонить! Посмотри, сотовый у тебя не разрядился?
Толкиен хлопнул себя по карману, и Привет рассмеялся.
Репа, выслуживаясь перед прибывшим начальством, заорал на мертвецов:
- Эй вы там, становись! Разобраться в две шеренги! Ты, чучело, скальп свой подвяжи, что он у тебя болтается? Железяки всем бросить. Я тебе спрячу! Напра-во! Правое плечо вперёд, шагом марш!
Когда строй проходил мимо наших брёвен, дядя Коля подмигнул мне. Не переживай, мол. Скоро встретимся.
Я и сам знал, что встретимся. Дядя Коля выкрутится, он обязательно найдёт способ сбежать с застав, не может он... Да о чём это я? На секунду потемнело в глазах. Конечно, скоро встретимся. Сюда придут звероподы, а солдат уже не будет, и остаётся тут пятнадцать человек, не умеющих толком сражаться, не умеющих даже с толком умирать. А завтра за нами прибудет Репа с навьюченными баранами, вот тогда-то мы и встретимся.
Вадик, уходя, не оглянулся. Тоже ещё встретимся. Ему я тоже посмотрел в глаза.
- Встретимся... - прошептал я обними губами.
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-5:
5.
Когда солдаты ушли, стало неуютно. «Стокгольмский синдром», - пробурчал Привет. Казалось, что вот-вот раздастся знакомый зверочеловеческий вой. Но время шло, и нападать на нас никто не спешил. Видно, звероподам тоже требовалось время оправиться от вчерашнего разгрома.
День прошёл в бестолковом ожидании непонятно чего, зато ночь удалась на славу. Земля уже не воняла могилами, а пахла луной, звёздами, спящим пионерлагерем и тихой печалью.
Мы разговаривали до утра ни о чём. Обсудили бледнокожую девицу, которую я, шутки ради, назвал Вап-Нап-Ао - Белая Змея, как подлого канадца из книжки про индейцев. Привет долго отмалчивался, не хотел вспоминать, но потом сдался и рассказал, как они остались вдвоём на кухне. Как её глаза за стёклами очков смотрели грустно и тревожно. Эта узкая юбка, стрижка «Аврора», золотистые тени, расстёгнутые пуговицы на рубашке... Что делали? Молчали и смотрели друг на друга. Колдовство? Колдовство, конечно. Она не сказала ничего вслух, но он понял, что золотой медальон - самое малое, что можно для неё сделать.
Я сказал: «Гипноз!», а Толкиен смешно рассердился на меня. Он возвращался в свои грёзы, и ему опять хотелось романтики.
- Чувствую, мы ещё с ней встретимся, - произнес он веско.
Самохин фыркнул.
- Встретишься, почему нет? – сказал он. -Только не думай, что она тебя узнает. У неё таких, как мы, похоже, не одна сотня на счету.
- Сотня зарубок на прикладе, - добавил я.
- Сразу видно – профессионал, - продолжал Привет, - всем головы задурила, без исключения. А видели, как ловко она управляется с кругляшом своим?
- Со шнурком – тоже ловко...
- Кстати, о шнурке! - оживился Рома. - А усатого-то здесь не было! И дружка его, что ментом переоделся! Нам она газом дала подышать, а этих прямо на месте уделала.
- Думаю, для них она что-то особенное приготовила.
Самохин рассказал о своих злоключениях, но это всё уже было нам знакомо. Как только в руке Змеи оказался кругляш, Привета приподняло над полом, свет померк, а оконное стекло оплавилось и начало стекать, как воск, жирными серыми волнами.
- Стекло стекло, - прокомментировал Толкиен.
Несколько минут мы молчали, слушая, как шепчутся неподалёку наши собратья по несчастью, собранные по помойкам и подвалам.
- Интересно мне, - заговорил, наконец, Толкиен. - Для чего им этот Убойник? Если им только мертвецы нужны, поубивали бы всех, и дело с концом. А тут – возятся, кормят, солдатами рискуют.
Я уже думал об этом. Видно, для голубых солдат было важно, чтобы будущие защитники застав погибли в первый раз именно в бою, и именно от рук обезьян.
- Они сожгли убитого солдата... - сказал Привет. - Странно это: кремация - как дань уважения, а воскрешение - удел ничтожных. Циничное попирание основ множества религий!
- Они и обезьян, питэков этих, сожгли, - заметил я.
- Тут как раз ничего удивительного. Обезьян они жгли, как дрова, а вокруг солдата хороводы водили, на лист железный его положили, а потом ещё и пепел собирали... Мёртвые должны видеть в таком конце величайшую награду. Умерев пять, десять, двадцать раз на заставах, они, наверное, желают этого огня, как мы желаем бессмертия.
- Как вы думаете, а дядя Коля сейчас... он - человек? - спросил Толкиен. Вытащил, стало быть, наружу то, что мучило.
- Я с ним разговаривал, - ответил я. – Он вроде бы живой, но... потухший какой-то. Никаких эмоций. Как робот.
- Просто я слышал, что, если в мозг перестаёт поступать кровь... – начал Рома.
- Слышал он, - буркнул Привет. - А слышал ты раньше, чтоб убитый поднимался, говорил и узнавал кого-то? Кто знает, что там происходит в его организме сейчас? Может он регенерирует уже.
- Да это понятно, что не разлагается. Получается, для чего им нужны мертвецы? Чтоб они жили с одним инстинктом: воевать и убивать. Кормить их не надо, деньги платить - тоже. У них в голове одна мысль: убить обезьяну, которая когда-то убила меня. Может, через неделю дядя Коля нас и не узнал бы вовсе? Вы представляешь, что это будет за зрелище?
Я уже пытался представить, и Привет, наверное, - тоже. В голову лезли глупые кадры, где зомби бредут по улицам с пустыми глазами и бросаются на всё живое. Но даже эти мысли не испортили ночи.
Не сговариваясь, заговорили о другом.
- Я ещё кое-с кем хотел бы встретиться, - буркнул Привет.
- С кем это? С Удавом, что ли?
- Не Удав он, Рома, а гадюка. Самая настоящая.
- Зато живой остался, и не сидит в этой каменной бочке с одним входом, - зевнул Толкиен. - Ладно, давайте спать, а то скоро рассвет...
- И выхода нет, - пропел Привет.
Рома лёг, подложив под бок пику, а возле руки - тесак.
Я подумал, что не усну, но, когда открыл глаза, светило солнце. Необычное, с оранжевым отливом, как медный гонг.
- Вовремя ты проснулся, - сказал Привет. - Смотри, земляки наши сваливают.
- Может, и нам бы с ними, а? - видно не в первый раз пробормотал Толкиен.
- Сиди ровно, есть другая идея, - ответил Привет, и Толкиен сразу успокоился, услышав в словах Самохина старые командирские нотки.
Потасканный отрядец, тем временем, тащился через открытые ворота. Оборванцы, обманутые мирным солнцем, и совершенно презревшие опасность, тащили на себе всевозможную дрянь: выделанную кожу, до того висевшую на распорках, свёрнутые серые полотнища, старые котелки и миски - вот она, подсознательная тяга простого люда к мародёрству. Среди них уже обозначился лидер, долговязый детина, его хрипловатый ор подгонял воинство. Мне до ужаса захотелось проследить, какое направление они выберут, хотя бы для того, чтобы случайно в будущем не оказаться в той стороне.
- Ну, что за идея? - спросил Рома, когда двор опустел.
Ворота остались распахнутыми. Я вспомнил, как не любил в детстве спать с открытой дверью, когда коридор чёрным мёртвым прямоугольником смотрел на меня, беззащитного, как букашка под микроскопом. Сейчас за раскрытыми створками всё зеленело и цвело, и оттуда, из-за стены-границы, отделяющей внутренний двор башни от всего остального мира, доносился гомон уходящего отряда. Оборванцы в засаленных камуфляжных куртках, телогрейках и дерматиновых робах до этого мига были напоминанием о прежней жизни и доказательством того, что мы не сошли с ума. С их уходом в голову бурным потоком хлынули сверхновые мысли и эмоции.
- Надо запереть! - сказал Толкиен, как будто самому себе.
Он шёл, повернув голову в сторону, и я понял, что он нарочно не смотрит через ворота на внешний мир, как ребёнок, входящий в тёмную комнату с зажмуренными глазами, уверенный, что если не смотреть, то мрак будет не так страшен.
Привет тоже пошёл, только в другую сторону, к неряшливым кибиткам, напоминающим строительные вагончики. Он постоял, внимательно изучая дверь одного из них, потом зашёл внутрь. Через некоторое время раздался его голос:
- Идите сюда.
Толкиен, справившийся с засовом, подбежал первый - ему не терпелось узнать, что же такое придумал Самохин.
Привет стоял, согнувшись - потолок в домике, мало того, что низкий, так ещё и провисал посередине. Стояла жуткая вонь.
- Я сразу засомневался в том, что вход через ворота - единственный, - сказал Самохин, присаживаясь на корточки перед дырой в полу. - И вот вам, пожалуйста: второй ход.
- Как ты узнал? - спросил я, протиснувшись внутрь. Приходилось ступать очень осторожно, чтоб не вляпаться.
- Ну, я, в отличие от вас, капусту плохо переношу. Сбегал сюда за ночь раза два-три...
- А что, больше никто не заметил? - перебил его Толкиен.
- Может и заметили, только кто ж знает, куда этот ход ведёт. Может - прямо к этим обезьянам, или к кому похуже.
- Я думаю, что он должен вести за стену, на безопасную территорию! – с уверенностью сказал Толкиен. – Никто не строит башни без потайного хода.
- Бесплатный сыр, - сказал я.
- Может и так, но почему не проверить? Хуже, чем здесь, уж точно не будет, - заметил Самохин.
Земля с обычаем оставлять пришельцев в Убойнике не может преподносить приятные сюрпризы, также как глупо ожидать от напавшего грабителя, что он отдаст тебе свой кошелёк. Привет, без сомнения, понимал это не хуже меня, но подземный ход уже крепко его захватил, а, кроме того, на руках у него был главный козырь: у нас идеи отсутствовали вовсе. Точнее, они были, но или по-детски наивные, или пафосно-глупые. В пробуждение я уже не верил, но в счастливое спасение, хоть и в последнюю секунду, - очень даже.
- Там темно, вообще-то... - пробормотал Толкиен. – И воняет.
- Факелы сделаем!
- А ты умеешь?
- Много ума надо? Палку поджог, и всё, - смущённо буркнул Привет.
- Факелы я сделаю, - сказал я. - А вы пока прошвырнитесь по двору. Поищите, вдруг что полезное ещё осталось. Верёвки, мешки, шкуры, всё, что в дороге может пригодиться...
Убойник не приспосабливали для долгой осады, тут не оказалось ни запасов пищи и воды. Ни даже колодца. Да и не удивительно: обречённым на смерть удобства ни к чему. Роясь в груде хлама, я наткнулся на рваный мешок, на самом дне, под вонючими тряпками, оказалось несколько витых розоватых свечей толщиной в руку. Ещё кусочек бесплатного сыра.
Удобного ножа я не нашёл, пришлось орудовать тесаком. Из рваной хлопчатобумажной рубашки нарезал тонких полос и туго обмотал ими края метровых палок - для них не пожалел древки рогатин и пик. На месте старого кострища развёл огонь. В ведёрке, из которого мы пили пивной квас, я растопил свечи, и окунал туда намотку будущих факелов. Остатки воска и неизрасходованные тряпки решил взять с собой, на случай, если придётся мастерить ещё факелы.
Привет и Толкиен облазили весь двор, вернулись с пустыми руками и дружно похмыкали над моими поделками.
- Прям как настоящие, - похвалил Рома. - А на сколько такого хватит?
- Да кто его знает. Думаю, на полчаса.
Присели на дорожку. Привет, единственный из нас, носил наручные часы. Его и выбрали факелоносцем и, одновременно, хронометристом. Толкиену достался тыл, а мне - авангард.
С брёвен вставать не хотелось. Они сейчас казались родными и уютными. Солнце светило по-доброму. Привет задумался, подперев голову ладонью. Толкиен вертелся, поправляя лямки мешка с факелами, наспех состряпанного на манер парплета для гранатомётных выстрелов.
Я поглядывал на них. Знакомы давно, изучил, кажется, все их повадки и странности, но сейчас они оба казались мне такими же чудными и нереальными, как и весь этот мир. Наползла минута слабости, и я даже хотел спросить, верят ли они в то, что мы вернёмся домой, но тут издалека, наверное, - от кромки леса, прилетел знакомый раздирающий вой.
Он, как сирена в самолёте, подбросил нас с брёвен и подтолкнул к подземному ходу.
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-6 (начало):
6.
Толкиен вопил так, что трепетало пламя факела.
Ритмично щёлкало о камни древко рогатины. Тварь лезла на нас упорно, как сумотори, и крутила башкой, словно отнекивалась. Моя рогатина, упёртая тупым концом в корявый твёрдый пол, скрежетала и крякала.
- Привет, возьми Ромкину! – орал я, сжимая скользкое от крови чудища, древко, - Давай быстрей, не удержу!
Самохин трясся, как и я. Как и Толкиен - только тот уже не от возбуждения, а от боли и страха.
Сбоку чёрным приведением мелькнул силуэт с рогатиной наперевес. Я, как смог, развернулся, открыв левый бок твари. Привет, с разбегу, всадил широкий наконечник по самый ограничитель. Сразу стало легче. Чудовище перестало отнекиваться, зато начало соглашаться. От этих кивков древко начало биться поочередно в потолок и пол. Пасть его с беспорядочно торчащими клыками, распахивалась, жадно вбирая воздух, из глотки вырывался рёв напополам с воем.
- Рома! - кричал я. - Рома, живой?
Кричит. Не слышит.
Это он прохлопал этого косматого шестиногого бегемота, кравшегося, видно, за нами от развилки.
Мы успели отойти от воя питэков и расслабились. Хотя было очень тихо, не услышали погони. Вопль Толкиена, подмятого чудовищем, стал обидной неожиданностью. Самохин швырнул рогатину и попал неплохо: наконечник проткнул один из глаз, и теперь копьё торчало, как рог. Я, хоть и не ходил на медведя, сделал всё по правилам: дождался броска твари, выставив острие. Кажется, я даже не зажмурился, когда сталь вошла в косматое брюхо.
Сейчас, давя чудовище в четыре руки, мы жмурились от Ромкиных воплей, но поделать ничего не могли. Ну, просто пат объявлять самое время. Мелькнула мысль, что три богатыря - это не с потолка взято, третьего нам чертовски не хватало.
- Рогатины длинные, тесаком не достать до него! - взвыл мокрый и багровый Привет.
Это были мои мысли.
- Удержишь один! - я не спрашивал. И потому ответа «нет» не ждал.
Пока чудище «отнекивалось», проскочить мимо болтающегося древка было невозможно, сейчас, когда начало «кивать», шанс появился.
Шестиногая тварь любила жизнь не меньше, чем мы, а его лапы с шипами казались гораздо более действенным оружием, чем тесак в моей руке. Привет что-то кричал, кажется - подсказывал, куда и как бить, но я, как заведённый до предела боксёр, ощущал в ушах только ровное монотонное гудение.
То ли от гаснущего света, то ли от бешеного сердечного стука, глаза мои видели только прямо. Непонятно к чему, я вспомнил про пытку из Оруэлла, с просунутой в крысиную клетку головой.
Я слышал что-то про рубку костей наискосок, и упрямо полосовал быстрые лапы до тех пор, пока тесак не заскрежетал по полу.
- Тихо, тихо... - приговаривал Привет, выдёргивая рогатину из трупа.
Я выронил тесак, машинально расставив ноги: казалось, что бросаю двухпудовую гирю. Руки не просто дрожали: они тряслись как у запойного алкаша, и впечатление было, что это навсегда.
Рома уже не кричал, он даже и не стонал, но, стоило мне подумать о плохом, как он поднял голову и нащупал факел.
- Что там у тебя? - я не узнал своего голоса.
Толкиен ответил голливудской фразой: всё в порядке, мол, а я, против воли, но вполне уместно уселся на пол.
Огромная лохматая туша лежала, растопырив лапы на весь проход. Восемь круглых глаз, один – проткнутый метким броском Самохина и семь – выпуклых, не закрытых смертью, чернели игрушечными иллюминаторами. Серая шерсть, покрытая редкими шипами, блестела там, где я прошёлся тесаком. Передние лапы, самые отвратительные из всех восьми, заканчивались не когтями, а тошнотворными розовенькими щупальцами.
- Это паук... - выдавил я, с трудом сглотнув.
Лохматый, как медведь. Жирный, как бегемот. С вытянутой, как у крокодила, зубастой пастью. Но - паук. Глядя на такую дрянь, в фильмах ужасов, обычно, блюют.
- Идти сможешь? - услышал я голос Привета, кивнул и только тогда понял, что он спрашивает у Толкиена.
Кое-как мы поднялись, разобрали оружие и двинулись дальше, осторожно - только бы не наступить на мягкие лапы - обойдя убитое чудовище. Толкиен прихрамывал, ощупывал синяки и неглубокие царапины, которые он принял за смертельные раны. Ежеминутно н проверял, не ослабла ли повязка, и, как-то само собой, оказался в середине строя, уступив Привету арьергард.
Самохин, звезда победного поединка, насупившись, приобрёл свой привычный вид. Я давно этого ждал и сейчас, несмотря на дикую усталость, вздохнул с облегчением – фигурально, конечно: дышал я весьма тяжело. Несмотря ни на что, Привет всегда был лидером. Мы, спортивные-ловкие-умелые слушались его, как новообращенные. Ну, а назвался - полезай. Чужой мир и обезьяны, не уродливые, но страшные своей неожиданностью, чуть было его не сломали, а паук-бегемот, словно вылезший прямиком из кошмара, наоборот, наложил пару-тройку шин на сокрушённый было внутренний стержень Привета.
Очередную развилку мы прошли на цыпочках, ощетинившись рогатинами. Отойдя от неё метров на двадцать, прислушались. Хлопало пламя, шумно дышал Привет, но когти по полу не стучали.
Сгорел седьмой факел. Оставалось всего два. Это значило, что, если мы в ближайшие полчаса не найдём выхода, придётся растапливать воск и мастерить новые факелы. А потом быстро соображать, двигаться ли дальше или, пока не поздно, возвращаться в Убойник. Там любят гостить питэки и двуногие волки, но там нет лохматых гигантских пауков в кромешной тьме.


Рома Толкиен
Миниатюры
Нажмите на изображение для увеличения
Название: Толкиен.jpg
Просмотров: 12
Размер:	87.8 Кб
ID:	15410  
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Винкельрид; 02.07.2017 в 22:53.
Ответить с цитированием
  #12  
Старый 11.06.2017, 23:34
Аватар для KrasavA
с Шипами
 
Регистрация: 12.07.2007
Сообщений: 2,734
Репутация: 995 [+/-]
Тоже клиповое мышление. Мастерство повысил. Словарный запас заставляет выпадать в осадок и стыдиться собственного. Пишешь, словно густой масляной краской. В тексте связка жизнь-смерть. Остальное фоном. Это не камень в огород сюжета, наблюдение.

Пытаюсь разглядеть в героях тебя. Достаточно прозрачно. Нашла твою книгу про индейцев. Прочту автора.

Дёргаешь за болевые ниточки, этим выигрываешь.
Представляю, чего это стоило.
__________________
@}->--
Никогда не теряй, Не теряй своей мечты.
Твёрдо верь, твёрдо знай: Всё на свете можешь ты!
Ответить с цитированием
  #13  
Старый 14.06.2017, 23:53
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
Новая неделя. 21072 зн.
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-6 (окончание):
Не сговариваясь, мы ускорили шаг. Самохин, с лишним весом и нетренированными прокуренными лёгкими, сипел и отдувался, но молчал. Рома уже не хромал. С каждым пройденным шагом, с каждой развилкой, неотличимой от предыдущей, я чувствовал, как усиливалось неуютное чувство паники. По разгильдяйству, мы не отмечали наш путь и не придерживались правила «левой руки», и получалось, что брели мы сейчас наугад, в надежде на удачу. Учитывая злоключения, выпавшие на нашу долю за последние сутки, довольно глупая была надежда.
От нехорошей обстановки я попытался отвлечься размышлениями об этом мире. Знаний маловато, но есть от чего отталкиваться. Пришельцев превращают в зомби, чтобы не гробить своих на заставах. Бледнолицые, одетые в поношенную форму, презрительно фыркают в сторону пришельцев, но вытягиваются перед крепышами на ездовых баранах. Значит, их права если не птичьи, то и не сильно человечьи. Питэки, иначе - звероподы, смертельные враги людей, умеют говорить и, следовательно, думать, но ведут себя как звери, только что вооружённые. Начиналась вырисовываться схема, вместе с феодальной лестницей, как в «Истории Средних веков». И было предельно ясно, где сейчас наше место.
- Свет? - шёпотом крикнул Привет.
Я, с трудом упавшую с недостроенной лестницы мысль, успел буркнуть ругательно про его глаза «ноль-пять», и только потом заметил сам лёгкий отблеск на шершавой стене.
Мы остановились. Сердце моё заколотилось. «Свет» для нас сейчас – как для моряка «Земля». Цель, страстно ожидаемая, но неизвестно, какие сюрпризы принесёт. Привета с факелом и раненный Толкиен остались на месте. Я, по шажку, пробирался дальше, по дугообразному туннелю со светом в конце.
Солнце сочилось сквозь широкие щели в перекошенной дверце.
Тряпьё, вперемешку с сеном, кучей валялось возле стены. Сначала мне показалось, что на этой импровизированной постели спит человек. Подойдя поближе, я рассмотрел длинные ноги, покрытые царапинами и зазубринами, шарнирный голеностопный сустав, лысый череп с бугорками ушей и даже замысловатый узор на составном туловище. Обе руки существа были сжаты в кулаки размером с боксёрские перчатки. Это была кукла.
- Идите сюда, всё чисто, - крикнул я друзьям, и снова повернулся к двери.
И тут кукла встала.
Да, я закричал.
Рогатина выпала из моей руки. Неуклюже, задом наперёд, я сделал несколько шагов, пытаясь вытащить тесак. Только впечатавшись спиной в стену, я пришёл в себя.
Кукла попялилась на нас круглыми выпуклыми глазами, сделала шаг вперёд и подняла руку.
Нижняя челюсть шевельнулась, и раздался голос, с лёгким намёком на эмоции:
- Мир! Мир! Не война!
Мы устояли на ногах, все трое.
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-7:
7.
Шелестел костёр, постреливая искрами в небо, где, по-прежнему, уютно мерцали знакомые созвездия. Пламя расплывалось и туманилось, нагоняя дремоту. Разлапистые толстенные деревья с ромбовидными листьями, обвитые фиолетовыми нитками местного плюща, покачивали ветвями. Они окружали нас, как стражники, и от этого было спокойно – очень хотелось верить, что, хотя бы, деревья здесь были на нашей стороне.
Толкиен клевал носом, время от времени роняя тесак, который взялся точить на ночь глядя. Привет бережно раскуривал сигарету: пачка пустела, словно истончалась ниточка, тянущаяся из прежней жизни. Впрочем, прошлая жизнь до сих пор была где-то рядом: мне не хотелось верить в новую реальность, не хотелось даже думать о том, что, возможно, мы никогда не вернёмся домой. Ошарашенные этим миром, мы быстро осознали, насколько свыклись с недостатками своего. Насколько не готовы его менять. Чудеса и чудовища приелись слишком быстро. Всем, даже Толкиену. А может - особенно ему.
- Рома! - позвал я.
- М? – встрепенувшись и заелозив точильным камнем по клинку, отозвался придремавший было Толкиен.
- Ты хотел этого когда-нибудь?
- Чего?
- Попасть в мир, похожий на твои игры?
Рома зевнул и бросил, наконец, на траву свой тесак.
- Хотел, а как же! Что б вот так, без антибиотиков, в грязи по уши, с гнилыми зубами. И чтоб врагов вокруг побольше, а друзей, – ну или тех, кто просто не хочет тебя прирезать, – наоборот, поменьше. И, главное, чтоб всё по-честному, как у персонажа первого уровня: рубаха, штаны, каменный ножик и яблоко в рюкзаке. Я ж похож на дурака, правда?
- Когда как, - ответил я, под хмыканье Привета. – Ну а игры твои. Разве это – не то же самое? Вы же...
- Понарошку! - жестом остановив меня, сказал Толкиен. – Понимаешь ты это слово «понарошку»? У каждого с собой – медицинский полис и лекарства от поноса. На полигоне менты дежурят и «Скорая». Оружие – дюраль и текстолит. Убили – в «мертвяке» посидел пару часов и переродился. Да самые тронутые никогда не заигрываются настолько, чтоб забыть, кто они есть на самом деле, ну разве что совсем ненадолго. Понимаешь?
- Что ж тут не понять...
- Ну, по правде говоря, некоторые не понимают. Даже себя пытаются убедить в том, что больше всего на свете хотят мечей, магии, драконов и принцесс. И, кстати, убедить себя проще, чем кажется. Люди ездят на игры, кайфуют, но потом возвращаются домой, снимают дурацкое, моются в горячих ваннах, переодеваются в цивильное – и живут дальше. В их понимании, живут от игры до игры. Многие говорят, что игры – это и есть их жизнь. Но игры – это, хоть и ярко, но совсем недолго. Тачки, телефоны, какая-нибудь дурацкая работа в офисе – от этого же никак не отвертишься.
- Это понятно, но разве никто не согласится, если ему предложат игру на всю жизнь?
- Ох, Миш... Опять тебе про антибиотики рассказать? Есть дурацкий сюжет: наш человек в мире меча и магии. Куча книжек написана про это. И что же? Везде все избранные, у всех суперспособности пробуждаются, в крайнем случае – везение прокачанное, во всех принцессы или эльфийки влюбляются. Ни один «попаданец» не становится крестьянином, к примеру. Вот это всех привлекает, а не сам волшебный мир. Как там это слово, Привет?
- Эскапизм, - тут же отозвался Самохин, который внимательно слушал наш разговор. - Им хочется там получить то, что тут не хватает, но мозгами каждый всё равно понимает, что комплексы будут плестись следом, куда бы их судьбина не забросила. А играх они могут реализоваться, а что будет в настоящем мире, где игра идёт не по их правилам и без судий – неизвестно.
- Так что... - зевнув, подытожил Толкиен. - Ключевое слово тут «понарошку».
Он положил тесак возле правой руки и улёгся на расстеленной куртке.
- Надо ночь поделить, - сказал Привет.
- Да пусть этот охраняет, - пробормотал, уже сквозь полусон, Рома.
Я посмотрел на деревянного человека, сидевшего подальше от костра. Он не шевелился, смотрел в одну точку, положив голову на колени. Он назвался Моклингом, жестами и бормотаньем на смеси знакомого и незнакомого языков выпросил разрешения идти с нами и угодливо, чтоб не мешать, плёлся в арьергарде.
Надежды на то, что этот Моклинг расскажет нам что-то новенькое, так надеждами и остались: деревянный человек просидел в подземелье неизвестно сколько, отвык от жизни на поверхности, и, как нам показалось, немного тронулся умом. Русский он едва понимал, знал несколько слов, но единственное, что мы узнали, было название существ, подобных ему. Мехосы. Вполне подходящее название.
Конечно, между собой мы тут же прозвали его Буратино, хотя на героя сказки он не походил никак. Стальные пластины покрывали его предплечья, голени, стопы и кулаки, на плечах погонами лежали такие же - деревянная кукла явно создавалась не для того, чтобы ходит в бумажной курточке и радовать папу Карло успехами в учёбе.
- Я первый посижу, - сказал я Привету. - Разбужу тебя.
Самохин кивнул, вытянулся вдоль рогатины. Из домашней одежды на нём была только футболка, поэтому он прихватил из подземелья шерстяной отрез, в который заворачивался теперь, как в плащ.
- Привет... Ложитесь лучше поближе к огню, - произнёс я потише. - Он не подойдёт.
Толкиен проворчал что-то, но всё-таки подкатился к костру.
Я удачно вспомнил, что разворачиваться надо спиной к огню, чтобы глаза привыкали к темноте и не донимала дрёма, и сел, поймав Буратино в поле зрения. Последний оставшийся факел положил обмоткой к костру - если что, можно быстро его запалить. Тесак, без которого я уже не представлял своего существования, воткнул в землю.
Вырвавшись из подземелья, мы растерялись: не знали, куда идти. Башня Убойника торчала метрах в двухстах, мне почудилось даже, что оттуда доносятся вопли крылатых обезьян, и поначалу нам дико захотелось убраться от неё подальше. Толкиен пытал мехоса, но и без подсказки проводника мы сообразили, что, убегая от стены, мы попадём к заставам. Дядя Коля, предатель Удав и Белая Змея, единственная, по нашему разумению, кто мог вернуть нас назад - все они сейчас должны быть на заставах.
Ситуация складывалась поганая. Рисковать свободой и жизнью, отправляться во второй раз на Убойник не хотелось. В том, что, попав в руки голубым солдатам, мы очень быстро окажемся там, никто не сомневался. Но в том и состоял тупик. Юг – заставы, Север – стена и Убойник – это мы знали. А что ждёт на востоке и западе – не могли даже предполагать. Неизвестность всегда пугает сильнее. В итоге, мы плелись, со всей осторожностью, но во вражеский стан.
Однажды встретилась деревня. Голая и пожжённая, с разбитыми, как после бомбёжки, домами. После полудня нас испугали голоса и, лёжа в высокой траве, мы прислушивались к разговорам на непонятном языке, не решаясь высунуться, и так и остались в неведении, кто же это был.
Когда стало смеркаться, остановились на опушке, разожгли костёр, и, глядя на приветову зажигалку, решили устроить смотр карманов. Мероприятие закончилось гораздо быстрее, чем нам хотелось: у Толкиена карманы на балахоне отсутствовали; Самохин, кроме зажигалки и сигарет, нашёл только жвачку; у меня улов оказался самым богатым, хотя и совершенно бесполезным: телефон, «флэшка», ключи от дома и банковская карта. Погрустили, посмеялись, вспомнили десяток Робинзонов, у которых, по чистой случайности, в карманах находилось всё необходимое.
Я, от нечего делать, придумал объёмистый рюкзак и начал кидать туда нужные вещи. Фонарик с запасными батарейками, туристические спички в непромокаемой упаковке, фляжка с водой, другая - плоская - с коньяком, топорик, тяжёленькие жестяные цилиндры армейской каши... Не помешала бы и подробная карта местности. Бродить как перекати-поле, куда вынесет, - глупо и ни на миллиметр не приближает к дому. Хотелось бы чувствовать себя диверсантами в тылу врага, но и тут ничего не складывалось: мало того, что мы слабо представляли, где же тут тыл, где фронт, а где - наша база, так ещё и враги, отличаясь друг от друга повадками и внешним видом, для нас оставались одинаково чужими.
Пытаясь хоть чем-то занять мозг, я строил планы, в которых проводил питэков по подземелью прямо к заставе, захватывал её лихим наскоком и, освободив дядю Колю, с пристрастием допрашивал Белую Змею, вынуждая её вернуть нас обратно. Внутренний голос, очень похожий на голос Привета, тут же ехидно осведомлялся, подниму ли я белый флаг, когда пойду сговариваться с крылатыми обезьянами? Я размышлял, как мы скрытно проникнем на заставу, обойдя охрану. Голос издевательски ахал: ой, прямо как в кино? Мы поднимем восстание! Ведь там уйма народу из нашего мира, уж, наверное, они захотят покончить с этим кошмаром и вернуться домой! Куда вернутся бомжи-зомби? В родной подвал? Или на кладбище? Этот голос душил неокрепшие мечты, как профессор Мориарти, мастер смертоносной борьбы баритсу.
Мы, взрослые люди, были в этом мире младенцами, выброшенными зверосердечной матерью на помойку умирать. Как младенцы, мы барахтались, не в силах сдвинуться с места, ошалевшие от света и шума, от холода и голода, от опасности мира, так не похожего на тёплую и уютную материнскую утробу.
Мехос загрохотал, и я вздрогнул: всё-таки задремал. Привет подскочил, но не схватился за оружие, смотрел затравленно; Толкиен даже не проснулся.
- Что это? - прошептал Самохин. - Он развалился, что ли?
Я приблизился к сложившейся пополам кукле, похожей сейчас не на человека, а на марионетку, брошенную кукловодом.
- Что там? - опять спросил Привет.
- Не знаю, что с ним. Может, они так спят?
- Избавиться бы от него, от греха подальше. Толку никакого, а смотреть за ним приходится в оба глаза. Случай удобный, давай спалим?
- Как это «спалим»? Ты сдурел совсем?
- Он же кукла. Он неживой. Вроде робота. Неизвестно, что у него на уме.
- Неживой?! А кто тут живой? В себе-то ты уверен? Может, дядю Колю тоже спалишь, при случае?
Привет ничего не ответил, только пробормотал что-то под нос и улёгся, повернувшись ко мне спиной.
Я, походив немного вокруг поломанной куклы, вернулся к костру. Неживой. Но если с живыми договориться не получается, приходится полагаться на неживых.
Совершенно неожиданно Буратино собрался, словно его подтянули за ниточки и встал, как ни в чём не бывало. Круглые металлические глаза с живыми шариками-зрачками смотрели на меня, потом голова на тонкой шее осторожно покрутилась. Нижняя челюсть упала, и деревянная рука вернула её на место.
Я напрягся, когда он неловко шагнул к костру.
- Живой? - спросил я, и тут же осёкся, даже хмыкнул, хотя мехос меня совсем не веселил.
Он начал говорить, но челюсть снова упала. Неловкие деревянные пальцы пошевелили её туда-сюда, и она, кажется, встала на место.
- По-русски говори, - буркнул я. - Ты можешь говорить по-русски?
- Я... - Мне показалось, что его рот опять заклинило, но это Буратино так старательно произносил "я". - Я хочую...
Замямлил-защебетал по-своему, стараясь объяснить. Пошевелил пальцами над головой, словно посыпая чем-то голову.
- И что это значит? Посыпаем головы пеплом?
Он, кажется, обрадовался, закивал так энергично, что потерял равновесие и уселся на землю, руки его неуклюже повисли: Буратино готовился заново превращаться в сломанную игрушку.
- Я хочую... - повторил он, слова с трудом выползали из него. - Мёртво... Огнь...
- Мёртвый огонь? - Отрицающее движение головой, чёрные шарики глаз тускнеют. - Огонь мёртвых? Ну же?! Мёртвый в огне? - Слабый кивок, а я вдруг начал что-то понимать. - Сжечь мёртвого?
Он попытался поднять руку, но, обессилев, обрушился на землю ломаной грудой.
Сжечь мёртвого и посыпать его пеплом? Я вспомнил, как скрупулёзно белолицые солдаты собирали прах сожжённого товарища. Похоже, физическая смерть в этом мире имеет не одно продолжение. Индусы с их цепочкой перерождений о таком и не мечтали.
Привет, разбуженный не вовремя, - когда будят ночью на пост, это всегда не вовремя, - слушал меня с хмурым вниманием.
- Значит, Буратино нужны не золотой ключик и не театр, а сожженный труп?
- Да, похоже. Я думаю, это для него вроде подзарядки.
- Вернёмся в подземелье и вытащим паука?
Я сглотнул. До того, как понял, что Привет шутит, брезгливый страх царапнул по сердцу.
- Он уже, наверное, ожил. Гигантский шестилапый паук-зомби - это перебор.
Самохин зевнул.
- Вот именно. К чему новые проблемы? Нам сейчас их и так хватает. Пусть лежит, где упал. Может, когда хозяин и найдётся.
- Я тут подумал... - сказал я, помолчав. – Неохота мне становиться зомби.
- Та-ак... - протянул Привет. - Помирать собрался? Готовишь вместилище для души? Мумию?
- Да какая мумия! Просто попросить хотел. Если... что. Сожжёшь?
Самохин покачал головой.
- И не подумаю. Сам – пожалуйста. Воля твоя. Мешать даже не стану. И кончай тут свои пафосные нюни распускать: если что, если вдруг... Вчера бы тебе с этим подойти, я походя зажигалкой бы чиркнул. А сегодня - поздно уже.
Он прикурил и глубоко, прикрыв от удовольствия глаза, затянулся.
- Знаешь, что я решил? Это всё… - Он сделал широкий жест. - Игра. Спектакль. Бредовый театр. Всё тут ненастоящее. Опасности - как в комнате страха, помнишь, в чешском лунапарке? Едешь в тележке - жутко, оказался опять снаружи - смеёшься над собственным испугом. Может актёр умереть на сцене? Может, но только театр в том виноват не будет.
- А дядя Коля?
- Дядя Коля. - Самохин насупился. - Если б не он... Да, с ним всё наперекосяк пошло... А может... Может, так и надо, а? Всё к лучшему, говорят.
- Кто говорит-то? Те мудрецы, которые утешают, а сами радуются: хорошо, что это случилось не со мной?
- И они тоже. Просто, когда у человека горе, он становится слабым. И глупым. А утешающий - сильнее. Ну, и умнее, соответственно.
Я отвернулся, пряча усмешку. Умный Привет. Где твоя панковская юность, выбитая в отделе милиции? Не оттуда ли тянется народная мудрость?
- Привет. А чего ты неформальство своё забросил? Слухи всякие ходили. Про милицию...
Самохин докурил и бросил бычок в костёр. Я не думал, что он ответит, даже в такую ночь откровений.
- Надоело мне, - сказал он очень спокойно. - Шуты они все гороховые. Лицемеры. Неудачники и слабаки. Трусы. Унылые посмешища. Слабаки - а, уже говорил. Переходный возраст, всё такое. Нету великовозрастных панков, кроме жалких единиц, совсем придурочных. Детишки взрослеют, им становится стыдно за чушь, которую они несли. Им надоедает музыка, за которую они были готовы отдать жизнь. Принципы, придуманные в пику всему миру, со временем начинают пахнуть несвеже - так, как они и пахли с самого начала, впрочем. Я понял всё раньше, они - позже.
- Я слышал другую историю.
- Слышал - и ладно. Словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам. И верил, конечно?
- Сейчас мне кажется, что нет. Невозможно изменить веру человека в один миг.
- Тоже мне, Долорес Ибаррури. Это, как раз, - легко. Но это – совсем другая история. Ты спать идёшь?
Я понял. Улёгся, завернувшись в рваную куртку.
Привет, поиграв желваками, полез за новой сигаретой. Я закрыл глаза и открыл их вроде бы тут же, только голова уже успела заболеть. В один миг промелькнуло воспоминание о том, как мама будит в школу после смотрения до половины ночи полуфинала Кубка Чемпионов, где ещё наше киевское «Динамо» летело на своём поле португальцам.
- Тихо... - горячий шёпот ввинчивался в ухо. - Молчи. За деревья, быстро...
Я поморгал. Костёр уже еле тлел, на фоне светлеющего неба, совсем недалеко, двигались три фигуры.
Скрытый текст - СЛОН БОЕВОЙ-8 (начало):
8.
- Жить везде можно. Везде люди есть. Главное: сам человеком оставайся!
Мужичок в выцветшей телогрейке неуловимо напоминал дядю Колю. Сверкнув наколкой «Сеня» на пальцах, он протянул Привету сигару, похохотал над его брезгливым отказом и заметил:
- Я раньше только «Яву» курил, а тут с сигаретами хуже, чем в тюрьме. Кроме этой гадости, ничего не растёт. Куришь и чувствуешь себя пузатым буржуином в цилиндре!
Его спутники, две статные девицы и хмурый бровастый старик, дремали рядом с Толкиеном. У меня тоже дико слипались глаза – действовали коварные предрассветные часы, - но рассказ Сени пропускать не хотелось, вот и приходилось бороться, клевать носом и вздрагивать, отчего речь мужичка то воспринималась чётко, то извивалась наркотическим бредом с полотна сюрреалиста. Сам он был обычнее подорожника. Берцы, засаленные камуфляжные штаны, выгоревшая бандана, старый АКМС с исцарапанным прикладом и диском вместо магазина, только и-за спины, выбиваясь из образа, выглядывала рукоять чего-то местного, клинкового.
- Проводник – это не работа. Проводник – это призвание. Это ангел-хранитель. Ну, не бесплатный, конечно. А что местные деньги? Их и тратить-то негде. Если только барышника встретишь, сигарет нормальных можно купить, патронов, жрачки какой-нибудь нормальной, вроде консерв.
- Барышник – это кто? – спросил Привет.
- Ну есть такие, кто прыгает туда-сюда по мирам, контрабандисты, вербовщики. Наши их барышниками назвали. Тащат сюда ништяки всякие, ну и людей, конечно.
Он поёрзал, потеребил часы и сказал, извиняющимся тоном:
- Вы не обижайтесь, но спросить надо. Вы ж, вроде, не мясо? С Убойника сбежали?
Привет кивнул. «Мясо» - это, стало быть, мертвяки.
- Ага... ясно... Вы не подумайте, я в ваши дела не лезу. Оно просто лучше всегда знать наперёд. Мертвяки – они странные порой бывают, немножко того... тронутые. Особенно перворазы. Пока не отойдут, могут выкинуть чего.
- А потом – что?
- Потом свыкаются. Когда раны заживают, им легче становится. Понимают, что живут дальше, и ничего не поменялось.
- Значит, физиологически они такими же, как были, остаются?
- Кровь течёт. Сердце стучит. А что ещё надо?
- Зачем тогда Убойник нужен?
- Так янычарам нужно мозги им повернуть, против лютых.
Заметив смятение Самохина, Сеня расхохотался.
- Музыка наша, привыкайте. Янычары – это подземные. Это они людей на Убойник таскают. А лютыми мы звероподов называем. Сам Убойник у нас – мертвуха. Проводник – бомбила.
- Бомбила?
- Ну да. Как у нас, добровольный таксист. Это наши ремесло это придумали, местным в голову прийти такое не могло, переться через Шухер по доброй воле и по чужому делу. На первых бомбил как на блаженных пырились. Но когда лютые обнаглели, и в Запретке совсем стало туго, тогда многие к бомбилам кинулись. Работёнка у нас почётная и полезная, даже что-то вроде братства образовалось. Как рыцарский орден. У каждого – кликуха, позывной. Меня Кисой зовут.
Сеня заулыбался, повернулся к нам, демонстрируя выжженную хлоркой надпись на телогрейке: «Kiss».
- Что ж тут, каждый сам за себя? – спросил Самохин. - Государство какое-то есть?
- Государство есть, братишка, только государство вроде нашего: одни икру ложками, а другие – в помойках с кошками. Масеты – мы их мазепами зовём, или ещё верблюдАми, они жуют постоянно и плюются, - эти живут-не тужат в Фатерах, под защитой. Видел бы ты их города и деревеньки! В кукольных магазинах таким продаваться! Всё ладненько, чистенько, фрукты-овощи, и лютые туда не суются. Янычары, то бишь Поднявшиеся, - другое дело. Этих душевные мазепы селят поближе к заставам. Щедро землю раздают, не жадные. Иной семье – целую деревушку на Запретке могут пожаловать! Поднявшихся они называют «Поднятые». Разницу чувствуешь? Вроде как те не сами вылезли из своего Подземья, от пауков и прочей страсти, а это добрые верблюдЫ их подняли и пригрели. Но, что ни говори, а даже на Запретке лучше, чем в Шухере, за стеной. Там – лютые. Их власть.
- И тогда кто-то придумал похищать людей в нашем мире?
- Придумали это янычары. Поднадоело им со временем свой народ гробить, вот и придумали. Наладили поставку, так сказать.
- А что ж, обратно отсюда сбежать можно? – спросил, помявшись, Привет.
Сеня усмехнулся, погладил цевьё автомата.
- Не знаю, братишка. Да и зачем? Тем, кого тут замочили хоть раз, обратной дороги нет. Да и кто уберёгся, как я, назад особо не рвутся. Сюда ведь кого, в основном, тащат? Бомжей, пьяниц, у кого за душой – мышь повешенная. Ни родни, ни дома, ни работы. Я бы сейчас бутылки собирал и в коморке с мётлами ночевал, а тут – смотри, уважение имею. ВерблюдЫ-то, они – безобидные, воевать почти не обучены. До той поры, как полстраны стала Запреткой, они, кроме лопат и мотыг, ничего в руках не держали, и до сих пор страсть как любят, чтобы кто-то за них отдувался. А я самбо занимался до армии, в разведроте служил, так тут хоть с пользой поживу.
- А много тут… наших?
- Прилично. Чуть не каждый день новичков таскают...
Они журчали без перерыва. Сил у меня не осталось, отяжелевшие веки опустились, и дальнейший разговор уже снился.
Сеня, свой человек в нашем мире, ставший своим в мире чужом, оказался кнопкой, пришпилил нас к освещённому золотым солнцем и отороченному изумрудной травой миру, между строк своей весёлой болтовни донёс главное: жизнь продолжается.
Он разбудил всех весело, умудряясь болтать на двух языках одновременно. Толкиену, хлопающему спросонья глазами, вручили котелок и отправили к ручью. Привет, вооружённый зажигалкой, с грацией фокусника разжёг потухший к утру костёр. Хмурый старик сыпал в воду травы, отмеряя их из разных мешочков по щепотке.
Опасные скитания по чужому миру в одночасье превратились в турпоход. Чай густо благоухал, хворост исправно потрескивал в огне, и даже клинки с копьями не портили атмосферы.
Девушки смотрели на нас с любопытством и лёгкой опаской, хорошо так смотрели. Я стал гадать, кто мы для них: сбежавшие зэки, дезертиры, разбойники или жертвы. Одновременно, стесняясь спросить у Сени, строил догадки насчёт них.
Они были разные, как две капли воды, живой и мёртвой.
Одна улыбалась и цвела, поправляла светлую чёлочку и щурила глазки; её бирюзово-земляничное платье блистало серебряными нитями и вшитыми камешками, тупоносые белые туфельки украшали золотые пряжки, а из-под подола высовывались стройные голяшки в голубых чулках, усыпанных легкомысленным чёрным горошком. На её сумку опирался грифом трёхструнный инструмент каплевидной формы, на ярком пояске девушки в деревянных ножнах, словно мечи, покоились смычки.
Другая, спрятав лицо в чёрных прядях, выпавших из-под капюшона, монотонно теребила острым носком сапога камешек.
Лица, если отбросить нарисованное на них настроение, были одинаковыми. Близнецы.
Сеня говорил с ними с особыми интонациями престарелого ловеласа. Он не старался копировать местный акцент, и его речь звучала грубее, добавляя, тем не менее, в чуждое нашему слуху щебетание частичку великого и могучего. Светловолосая хихикала и отвечала, её сестра проводнику уделяла ровно столько же внимания, как и нам, то есть – ноль. Но Сеня, похоже, к этому уже давно привык.
- Музыканты? – Толкиен смотрел на девушек, и им же задавал вопрос, с расчётом на ответ Сени, но светленькая, радостно кивнув, ответила сама:
- Музыка! Да!
Её «музыка» звучало как «муська».


Тиалара и Чарен
Миниатюры
Нажмите на изображение для увеличения
Название: Чел 2.jpg
Просмотров: 16
Размер:	101.2 Кб
ID:	15411  
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя

Последний раз редактировалось Винкельрид; 02.07.2017 в 22:56.
Ответить с цитированием
  #14  
Старый 15.06.2017, 09:32
Аватар для KrasavA
с Шипами
 
Регистрация: 12.07.2007
Сообщений: 2,734
Репутация: 995 [+/-]
Бледнолицая Элли, пауки Шестилапы, Летучие Обезьяны. Теперь то ли Железный Дровосек, то ли Страшила. А может, деревянный солдат Урфин Джуса? Тому тоже волшебный порошок нужен был. Антураж мрачнее. Но аналогии выскакивают.

Интересно.
__________________
@}->--
Никогда не теряй, Не теряй своей мечты.
Твёрдо верь, твёрдо знай: Всё на свете можешь ты!
Ответить с цитированием
  #15  
Старый 15.06.2017, 12:49
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
KrasavA, идея давно вынашивалась,пришло время взяться за неё всерьёз.
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя
Ответить с цитированием
  #16  
Старый 15.06.2017, 17:51
Аватар для KrasavA
с Шипами
 
Регистрация: 12.07.2007
Сообщений: 2,734
Репутация: 995 [+/-]
Покопалась в старых темах. Где-то что-то проскальзывало когда-то. Но не могу вспомнить. Второй Марафон? Или обсуждение чего-то. Куски знакомые, что внеконкурса. Имена тоже. Значит, когда-то читала.
И тему одну твою не нашла. Возможно в ней было. Хотя, ты щепетилен в этом вопросе, мешать бы не стал.

Второй Марафон десятого года. Если оттуда, то идея действительно давняя.
Мне вот мысль года два назад пришла, что свою идею про драконов должна была завершить давно, сейчас срок годности истёк. Интересы поменялись, мировосприятие. А драконы и герои всё те же, как скелеты в шкафу. Думала, не возьмусь больше. И вот на тебе. Опять копаюсь в старых записях, из которых только четверть при переделке, возможно сможет в выборку попасть. Остальное в брак.

А ты давно решил эту идею возродить? Или для Марафоном взял, что на виду лежало?
__________________
@}->--
Никогда не теряй, Не теряй своей мечты.
Твёрдо верь, твёрдо знай: Всё на свете можешь ты!
Ответить с цитированием
  #17  
Старый 15.06.2017, 20:29
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
KrasavA, у меня идей много валяется, так что взял самую зовущую. Какие-то куски выкладывал, они идут во внеконкурсе. В принципе, остался костяк: имена, какие-то основные события и т.п.
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя
Ответить с цитированием
  #18  
Старый 17.06.2017, 15:59
Аватар для KrasavA
с Шипами
 
Регистрация: 12.07.2007
Сообщений: 2,734
Репутация: 995 [+/-]
Добавил ещё часть) Вот сижу и думаю. А волшебные башмачки будут?

"Сеня", значит. Дядя Коля Сеня - проводник? Куда? Эти дяди, наверное, подружатся потом.
В терминологии вывих мозга получила. Очень много на единицу текста. Конечно, интуитивно потом смогу понять кто и что. Но за раз тяжело.
Янычары кольнули. Пушкина вспомнила.

Болтовнёй не мешаю?
__________________
@}->--
Никогда не теряй, Не теряй своей мечты.
Твёрдо верь, твёрдо знай: Всё на свете можешь ты!
Ответить с цитированием
  #19  
Старый 17.06.2017, 16:11
Аватар для Винкельрид
Герой Швейцарии
 
Регистрация: 30.05.2006
Сообщений: 2,671
Репутация: 1107 [+/-]
Отправить Skype™ сообщение для Винкельрид
KrasavA, читай на здоровье, ничем ты мне не мешаешь)
Терминология, в основном, из тюремного жаргона.
__________________
— А ты ниче.
— Я качаюсь.
— Как думаешь, для чего мы в этом мире?
— Я качаюсь.


Не будите спящего героя
Ответить с цитированием
  #20  
Старый 17.06.2017, 18:12
Аватар для KrasavA
с Шипами
 
Регистрация: 12.07.2007
Сообщений: 2,734
Репутация: 995 [+/-]
Теперь ясно. У меня с ним одна большая дыра.
Возможно, поднатаскаешь.
__________________
@}->--
Никогда не теряй, Не теряй своей мечты.
Твёрдо верь, твёрдо знай: Всё на свете можешь ты!
Ответить с цитированием
Ответ

Опции темы

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход

Похожие темы
Тема Автор Раздел Ответов Последнее сообщение
Марафон. Глаз дракона Klara_Hummel Творчество 115 17.12.2017 21:09
Марафон. Судьбы нет Денис Мартыновский Творчество 131 11.12.2017 00:31
Правда Alexandar_Krasnov Творчество 31 16.07.2017 21:45
Марафон. Первый Ранго Творчество 91 16.05.2017 00:31


Текущее время: 17:50. Часовой пояс GMT +3.


Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd.