[Statosphere_Magic]

Глава 5.

Скрытый текст - [spoiler]:

Глава 5
Место, куда вывела так кстати найденная дверь, оказалось каким то садом, превращённым в своеобразный лабиринт высаженными в полосы кустами. Вроде бы это был шиповник.
Место, если смотреть на него отвлечённым взглядом, было уютное, если не сказать — с душой, и вполне могло быть достойным дополнением к центральному парку какого нибудь мегаполиса. Уж в чём чём, а в садах и газонах мало что менялось даже за два века.
Тем не менее расслабляться сейчас было бы опрометчиво: вполне себе могло статься, что сад относился к резиденции какого нибудь топового пастора, если не самого папаши Комстока.
С другой стороны, это всё же были люди какой никакой религиозной веры, причём это было начало двадцатого века, так что всё недопонимание могло свестись к тому, что брат или сын просто забрёл не туда — за что Балаков всегда был готов извиниться.
За такими рассуждениями Балаков дошёл до края сада, где было невысокое, менее метра, каменное ограждение. Как выяснилось, это была, говоря профессиональным языком, подпорная стенка, по другую сторону которой была вода. Стенка в данном случае подпирала не воду, а грунт сада, который был на человеческий рост выше.
Глянуть в воду и без всякой цели оценить, насколько ловко туда можно было прыгнуть, Балакову не удалось: он вовремя отшатнулся назад, укрывшись за всё тем же шиповником. Причиной тому было то, что над водой высились несколько фигур, всё в том же белом. Стояли они по колено в воде, может, и чуть выше: этот открытый бассейн был ровно тем же купалищем, что и внутри храма.
Люди в белом не стояли без дела — они явно о чём то молились. Молились они каким то мраморным плитам, на которых было что то нарисовано. Это не были никакие иконы или прочие сложные изображения — там были вроде бы те же свиток и ключ, под которыми были выбиты какие то тексты.
Балаков в который раз поднял голову, чтобы сориентироваться относительно здания, точнее — задней части: теперь тут хорошо просматривалась башня вроде как с колоколами. Внезапно взгляд наткнулся на голову белой статуи, торчавшей из за очередной полосы. Статуя была не близко. Пробравшись, если не сказать забравшись в кусты, Балаков увидел, что там, вдалеке, была группа из четырёх статуй, лицами сильно похожих на президентов со знаменитой американской горы.
— Вашингтон, Франклин, Рузвельт, — начал перебирать Балаков, вспомнив, что был как президент просто Франклин, так и президент Франклин Рузвельт. Рузвельт был известен тем, что создал первую бомбу — вернее, при нём создали, а создал её однофамилец нынешнего — Оппенгеймер, в том случае учёный. Настоящий, не то что Боб Лютес… Хотя Боб создал машину времени… «Истребитель ему в ангар», — как говорили.
Балаков аккуратно, чтобы не шуметь, выбрался из зарослей и ступил обратно на каменную тропинку, уходившую зигзагами прочь в аккуратные заросли.
Выбравшись из собора, Балаков стал перед лицом очередной задачи — выбраться в город. Весь баттхерт сейчас состоял в информационной изоляции: это было самое начало двадцатого века, и до нормального интернета было лет сто, если не больше — до телефонов и AI были интернет залы со стационарными компьютерами.
Это было очевидно: общеизвестно было, что в те времена господствовали довольно суровые нравы — первые чёрно белые раритетные фильмы были тому подтверждением. Балаков, правда, ни один не видел, но общий вайб, сложенный из бесчисленных разбросанных по видеоконтенту цитат, был таким: ковбои, мафиози, доктор Джекил из фильма и прочее непотребство. Золотая лихорадка как раз в США чего стоила… Ещё была депрессия, хотя это — перед второй войной…
В общем, окажись он в начале не двадцатого, а двадцать первого века, он почувствовал бы себя как рыба в воде, пусть даже интернет был в специальных пунктах. Да даже в конце того же двадцатого — конец истории, хип хоп, ситкомы. В России, правда, было так себе… Хотя не намного хуже, чем в Суперфедеранте. Да в Суперфедеранте уж и не так плохо, если не считать климата…
Он вспомнил, как два года назад, также осенью, он прибыл на правый берег. Через два месяца он был в этой жопе как дома. Необычность именно его случая состояла в том, что он родился в этом городе и жил там до десяти лет, правда, на Левом берегу, в теперешней КАНАР. Ну или не теперешней, а в будущей — через двести два года. Две половины одной жопы — СФС и КАНАР.
С другой стороны, надо было отдать должное: гетто надёжно укрывало каких бы то ни было уклонистов — от совсем неимущих, перебивавшихся случайными заработками, до «золотых», облюбовавших отдельный район на северо востоке правобережной полустолицы.
Несколько минут бодрым шагом по тропинке вывели к спуску в тот пруд. У лестницы стоял очередной фрик в белом, высматривавший кого то внизу.
«Вниз мне точно не надо», — подумал Балаков и чуть сбавил шаг, будто бы изображая готовность заговорить с местным.
Тот, к некоторому неудовольствию Балакова, проявил своеобразную гиперактивность, повернувшись в его сторону, когда Балаков был в паре метров.
— Пророк наполняет наши лёгкие водой, чтобы мы больше ценили воздух, — начал человек в белом.
— Несомненно, — ответил Балаков.
Вообще поведение местного чем то напоминало поведение обдолбавшегося, ну или просто психа — так как раз имели обыкновение заговаривать о чём то своём. Катализатором к такой их инициативе были, как правило, едва заметные изменения в облике прохожего — замедление шага или взгляд. Там, в будущем, такие разговорчивые были неплохим поводом, чтобы разрядиться и пошуметь — вроде как пытаясь урезонить абнормального, — но тут это было не лучшей тактикой.
К тому же Балаков сейчас пошёл на более сложную игру: он сам как бы спровоцировал местного, замедлив шаг и будто бы изготовившись к разговору. В случае же со своими чудаками из будущего нужно было просто идти, воображая, что стоящего в окрестностях траектории просто нет или это какая нибудь тумба.
Сейчас же Балаков сам желал выйти на какое никакое общение, желая получить хоть что то вразумительное. Получил…
Балаков мысленно выругался, на мгновение представив, как он шумит, будь всё в нормальных обстоятельствах, в его мире двадцать второго века. Вместо этого он глянул в сторону спуска, на залитую водой площадку, и вдобавок к своему «Несомненно» покивал головой.
Человек в белом снова погрузился в свой транс, опустив голову. Балаков хотел добавить «Аминь», но передумал: этого слова он здесь вроде бы не слышал, и кто его знает — может, у них здесь было другое, хотя бы «Аллилуйя». Разница в этом была.
Балаков снова прибавил шагу, не рассчитывая на какую то определённую цель. С другой стороны, если он намотает здесь, в этом саду, достаточно, он рано или поздно составит свою мысленную карту, освоится. А там, глядишь, и прознает, где тут выход и куда он ведёт.
Впереди показалась каменная лавка, на которой сидели двое: мужик в неизменном халате и баба, укутанная по самую голову. Укутана она была также во всё белое, и это было нечто отличное от ближневосточного архетипа — она скорее напоминала какую то ненормальную медсестру. Ну или медсестру из прошлого, которое здесь как раз и имело место.
Обойдя парочку, явно не проводившую здесь простой досуг, он обошёл очередную полосу шиповника и вышел к широким деревянным воротам, в которых была, по обыкновению, устроенная дверь.
— Только бы она была открыта, — уже как то без эмоций подумал Балаков и направился к воротам.
Осмотревшись и убедившись, что никто не видит, Балаков подошёл к двери и потянул её на себя. Она дёрнулась и упёрлась — она определённо открывалась не в ту сторону. Толкнув дверь и уже предполагая сопротивление со стороны замка, Балаков неожиданно очутился у дверного проёма, за которым была каменная лестница, ведшая прямо в бездну стратосферы. Точнее, конечно, было сказать — тропосферу, но в любом случае было достаточно.
Внизу зеленели своими разными оттенками прямоугольники благополучных американских полей.
— Вот же жопа, — процедил Балаков вслух.
При всём при этом в те первые секунды он и не сразу то заметил, что дальше была какая то махина вроде бы моста — что толку, если перед тобой зияет пропасть в километры?
И всё же, оторвав взгляд от полей, он поднял взгляд. Махина, маячившая впереди, была краем очередного летающего острова, из которых, как стало очевидно ещё при спуске, и состоял город.
При всём при этом два острова — то есть тот, на котором находился Балаков, и соседний — не пребывали в каком то статичном состоянии: они чуть покачивались друг относительно друга, что было хорошо заметно глазу. В чём то их можно было сравнить с двумя айсбергами — их колебания были куда медленнее, чем даже у морских судов.
Что до соседнего айсберга, то он сейчас был представлен пешеходной улицей, упиравшейся прямо в бездну. Правда, там было какое то металлическое ограждение с трапециевидными зубцами. Ограждение напоминало откидной пандус, но вылет этого пандуса явно не дотягивал до ширины пропасти.
Улица не была пустынной — у скамеек были люди. Кто то сидел на этих самых скамейках. Сквер, ни дать ни взять. По сторонам улицы были старинные каменные здания в три пять этажей. Ещё были какие то троллейбусные пути, висевшие в воздухе непонятно как: они выписывали замысловатую кривую и при этом не опирались ни на какие столбы. Это было несколько странно: чтобы устроить такую штуку, нужны были балки с завидной жёсткостью или упругостью. В последнем случае это была бы сумасшедшая гигантская часовая пружина, размотанная над улицей — мало предсказуемая и опасная штука.
Тут случилось что то вообще невменяемое. Ну, невменяемое в рамках отдельно взятой, если так можно было выразиться, сцены — всё же тут был летающий город.
Теперешнее «невменяемое» состояло в том, что по протянутым в воздухе путям ползли вагоны: они показались из за поворота, из за здания, и теперь шли вверх. Пути при этом почти не прогибались.
В это же время к стуку подвесных вагонов добавился какой то механический гул и лязг. Оторвав взгляд от воздушного поезда, Балаков снова глянул вниз, на пандус: он теперь начал откидываться, вроде бы стремясь устроить переход между кварталами островами.
Одновременно с этим что то задвигалось и со своей стороны — движение было где то под обрывом лестницы. Сейчас оттуда выдвигался похожий пандус, также снабжённый зубцами.
Менее чем через минуту обе половины сомкнулись и, надо было думать, сцепились. Мост был готов.
Решив не терять времени, Балаков двинулся вперёд, не забыв прикрыть дверь. Дойдя до пандуса, он топнул по нему ногой — что, надо было думать, смотрелось довольно несуразно, — и шагнул.
Вскоре он оказался на каменной мостовой. Ворота теперь были позади и чуть повыше. Люди, расположившиеся на скамейках совсем как в будущем, болтали о чём то своём.
Что до облика парка прошлых веков, люди там неизменно должны были вышагивать, предпочтительно парами под руку и обязательно под зонтами. Мужики должны были быть в чёрных шляпах и с чёрными же длинными усами — их вроде бы красили. Здесь было всё не то. Видно было, что это прошлое, но в своих визуальных построениях Балаков явно промахнулся.
Ещё его здорово беспокоило, что сам он в своих брюках, плотной бордовой рубахе и осенней куртке выглядел здесь чужаком. Но пока что никто не оборачивался с удивлённым видом — это уже обнадеживало.
Балаков устроился на ближайшей пустовавшей скамейке и принялся вслушиваться. Местные жители — группа из пяти человек — были в трёх метрах, что позволяло расслышать их разговоры. Это была какая то семейная болтовня. За пять минут он пару раз услышал названия какого то колледжа леди Комсток, Комсточихи, говоря нормальным языком. Должно быть, кого то из молодых членов семейки туда хотели определить.
Балаков глянул вдаль — сначала в одну сторону, потом в другую. Островки с домами и башнями висели повсюду. Сейчас он не только и не столько любовался диковинным зрелищем, сколько хотел оценить масштабы этой, говоря сухим языком, агломерации.

Глава 6.

Скрытый текст - [spoiler]:

Глава 6
Судя по малоэтажности, летающий архипелаг не мог дотягивать не то что до «полустолицы» Суперфедеранта, но даже до какого нибудь из разбросанных в окрестностях городков. И всё же у них, судя по всему, всё было своё — колледжи имени Комсточихи в частности. Колледж в те времена — это было нечто серьёзное, чуть ли не показатель некой интеллектуальной самодостаточности целого города где нибудь в Европе.
Поодаль стояла тележка с тогдашним фастфудом — на ней это было явно указано: было написано «хот доги».
Балаков нащупал здоровенные монеты, лежавшие в кармане, достал одну и принялся, как бы нехотя, думая о своём, рассматривать.
— Серебряный орёл, — прочитал он.
Эта монета была наименее увесистой — другие были больше. Номинала на ней не было: на обратной стороне просто было указано словами, что это один серебряный орёл.
«Какие странные у них были доллары», — сердито подумал Балаков, доставая другую, побольше.
Та была, кто бы мог подумать, в два орла. Самая же толстенная была, что звучало как абсурд, в два с половиной серебряных орла.
Сосисочник, суетившийся у тележки, тем временем готовил своё блюдо для какого то мужика, стоявшего тут же.
Тут что то заскрипело: мост, проброшенный до острова с собором, начал расходиться. Сопроводив взглядом действо, Балаков снова сосредоточил взгляд на тележке. На передней поверхности, где была надпись, просматривались какие то цифры — определённо цены.
Встав со скамейки, Балаков двинулся вперёд, попутно изучая этот передвижной киоск. Надписи ожидаемо касались цен: самое дешёвое было, смешно сказать, пять центов, самое дорогое — двадцать. Значок цента был привычным. Доллар, очевидно, был здесь чем то ощутимым, что для Балакова не было удивительным — этот курьёз он знал.
В 2120 году на пятьсот долларов можно было позволить себе нехитрое пропитание на пару дней. В начале Войны эти деньги имели ценность примерно в два с половиной раза больше. За предшествующее 2113 года столетие сумма в полтысячи долларов просела со стоимости приличного межконтинентального авиаперелёта, если не сильнее: в начале прошлого века путешествие между континентами могло стоить и подешевле.
«Ладно, пройду дальше и осмотрюсь, — решил Балаков. — А то выйдет, что один орёл равен сотне долларов, вот будет неловко».
Теперь он шагал довольно энергичным шагом, словно спешил на работу. Не нужно было обладать какими то выдающимися познаниями, чтобы понять: человек с таким темпом ходьбы, с таким профилем, если угодно, меньше всего привлекает внимание. Всё таки Балаков бежал в Суперфедерант, а для этого ему пришлось делать три пересадки в аэропортах региональных линий и две — на поезде. И уж после этого он оказался на борту сервисного транспорта, взявшего курс обратно, на восток, в Суперфедерант. Так он оказался в СФС, и тогда ему казалось, что науку конспирации он освоил настолько, что дальнейшие совершенствования будут излишними. Другая жизнь, которая осталась где то в будущем, ни дать ни взять.
Мостовая была каменной, как в каком нибудь историческом центре Европы. Улица вывела на круглую площадь со статуей всё того же бородача — это всё было видно ещё оттуда, из дверного проёма.
К слову сказать, нравы горожане демонстрировали вполне раскованные: на газоне под статуей было расстелено покрывало, на котором сидела баба с пацаном, одетым как бойскаут. Впрочем, им он, скорее всего, и являлся.
Так или иначе, будь это диктатура вроде сталинской, то вряд ли на газоне под статуей вождя кто то бы устраивал пикники, а здесь было именно это: в углу покрывала была квадратная корзина. Балаков аж почувствовал умиление.
— Скаут Колумбии не знает слова «хочу», — он знает слово «надо», — послышался голос мамаши.
«Ну ты и дура», — мысленно ответил Балаков, шагая прочь.
Потом была карета с механической лошадью. Балаков слышал, что на заре автомобильной эры к самоходным каретам, именно каретам, прилаживали фигуры лошадей, передней части лошадей, чтобы другие не пугались. Возможно, это оно и было. У этой, впрочем, была прилажена какая то стеклянная колба, напоминавшая так называемую электронную лампу — занятный прибор, положивший начало радио. Зачем это было на бутафорской лошади, оставалось только гадать, но велика ли важность?
Край площади заканчивался каменным ограждением, за которым было чистое небо. Одолеваемый недобрыми предчувствиями, Балаков приблизился к ограждению и увидел всё те же поля, лежавшие в километрах ниже. Ещё где то слева болтался трёхэтажный дом, висевший сам по себе: очевидно, у него был свой собственный движитель. Теперь не оставалось никаких сомнений, что дирижабли, один из которых болтался ближе к зениту, не висели в воздухе благодаря баллонам — баллоны были бутафорией.
«С такой технологией можно устроить летающий авианосец не в пример арсеналам, — мысленно усмехнулся всё так же деловито шагавший Балаков, — и воткнуть в эту махину терминал на полсотни противоракет». Он попытался представить этого монстра, но быстро съехал с этой темы: выдающиеся машины двадцать второго века успели не только впечатлить, но и осточертеть.
Вообще считалось, что вся эта машинерия, как и сам Военный Процесс, в конечном счёте двигают человечество — это был так называемый принцип Кейнса. Однако другое интеллектуальное крыло стояло на том принципе, что Военный Процесс просто пожирал ресурсы. Что в первые годы — насчёт чего никто не сомневался, — что потом. То есть сейчас, то есть тогда, в 2120 м году.
Как представитель скорее бедных слоёв, Балаков разделял эти оппонирующие Кейнсу взгляды, впрочем являвшиеся самым что ни на есть мейнстримом всего прошлого века. В конце концов, он, Балаков, родился в том прошлом, в XXI веке, и таким образом мог сказать, что этими предпочтениями он сохранял свою идентичность. Впрочем, это было бы чистейшим словоблудием: он был типичным человеком XXII века, просто чуть подуставшим.
Ноги тем временем вынесли на очередную улицу, тонувшую в тени. Вообще сейчас Балаков не двигался хаотично: он то и дело примечал висевшую поодаль статую Элизабет-центра и, если не шагал прямо к ней, то уж точно не прочь от неё.
Ещё за время пересечения площади в голову пришла мысль, что в таких городах должны были продаваться какие то бумажные карты путеводители. С другой стороны, такие карты, скорее всего, печатались для больших мегаполисов, но это в нормальном мире. Так или иначе, раздобыть такую карту не помешало бы.
Впереди показалась какая то тумба, вроде с афишами. Сама улица упиралась в подобие смотровой площадки, на которой сидели две бабы — эти были правильные: в парашютных платьях и с зонтиками.
«Надо бы на них глянуть», — подумал Балаков. Хотя кто их знает: может, при виде мужика без шляпы они завизжат и убегут?
«Точно!» — пронзила мысль. Все хмыри здесь были как один в шляпах, а он, Балаков, гордо поблескивал бритой наголо башкой — такая стрижка позволяла скрыть мерзкие залысины, обычное дело.
Поравнявшись с тумбой, Балаков решил чуть сбавить шаг и глянуть афиши: там вполне могла быть карта города. Когда он ещё приближался к афише, то на лицевой, встречной к шагавшему стороне, было очередное изображение священного Комстока — дело обычное.
Сбоку было два плаката, где был силуэт какого то несуразного орла с надписью «Соловей защищает Агнца». «Почему не орёл?» — мысленно возразил Балаков, переходя к нижнему, где был какой то мужик, державший в руке лампочку и при этом державший в обеих руках растянутую лентой молнию.
Балаков шагнул вперёд, и теперь его взгляду предстал плакат на противоположном Комстоковскому торце: там была чёрная лапа, тянувшаяся вверх на жёлтом фоне. На лапе были буквы AD. Надпись внизу гласила, что по этому знаку можно опознать ложного пастыря, которого надо было остановить.
— Здравствуйте, жопа, — вполголоса процедил Балаков, двинув правой рукой, которую всё это время держал в кармане. Смотреть на неё и сверять надпись было лишним.
«Вот же Боб, гад, — уже мысленно продолжил Балаков. — Сука».
Ходить всё время с рукой в кармане было такой себе идеей, как и прятать её в рукаве. Нужен был бинт или старинный антисептик йод, который наверняка уже придумали. Впрочем, бинт был лучше. Балаков развернулся обратно, перебирая в голове варианты.
— Толстый маркер подошёл бы. Краска, как в жидкостном принтере, тоже бы сгодилась, — думал Балаков. — Твою мать… Только бинт… Краска…
— Чернила! — пронзила мысль. — Как я раньше не сообразил! Эти мерзавцы нанесли надпись тушью — тогда же ей и писали. Перьями. Нужна чернильница с пером, точнее, надо найти магазин канцелярских товаров… Носок разорвать, что ли? Или натянуть носок на руку? — Он снова выругался вполголоса.
Вернувшись на площадь, он выбрал другую улицу, просвечиваемую лучами солнца, висевшего прямо по её направлению. Снова была карета с бутафорской лошадью. Ещё пара пацанов, одетых в чуть ли не пиджаки, плескалась у неисправной колонки, хлеставшей водой.
Улица упёрлась опять таки в огромный балкон, но теперь с противоположной стороны просматривался ещё один, а трапециевидные зубцы указывали на то, что всё это может быть соединено. Балкон не пустовал: с полтора десятка людей смотрели в сторону пропасти, будто бы ожидая чего то.
Балаков замедлил шаг и вышел за пределы улицы, думая, куда бы пристроиться. Тут в пропасти, будто по реке, поплыли появившиеся справа платформы. Никакого шума, соответствующего их габаритам, они не издавали, хотя внизу вроде бы были несуразные многолопастные винты — скорее всего, бутафорские.
И всё же теперь профанация была ещё более топорной: это не были гондолы дирижаблей с карликовыми баллонами — это были просто платформы с какими то воздушными пузырями и винтами. Платформы несли карнавальные инсталляции со всё тем же Комстоком, Комсточихой и их Элизабет в младенчестве. Ещё были какие то фермеры, неизменно излучавшие восторги. Всё это начинало раздражать, если не сказать по матерному.
«К вам тут сам злобный пастор пришёл с надписью на руке, а вы и в ус не дуете», — с издёвкой подумал Балаков, когда очередная платформа проплыла мимо. Люди вокруг сейчас выражали вполне узнаваемые восторги — такие, надо было думать, были во все века, когда власти устраивали какое нибудь шоу.
Наконец вереница диковинных транспортов проследовала в полном составе, и пандусы пришли в движение.
— Это третий остров, — отметил про себя Балаков и вместе с остальными шагнул вперёд. Дальше была лестница, выведшая на площадку с магазинами, устроенными в первых этажах каменных домов.
Какая то баба продавала цветы, расставленные на деревянной раме.
«Может, там написаны цены», — подумал Балаков. Сейчас он хотел увидеть где нибудь что нибудь про серебряных орлов, подтвердив своё предположение, что этот самый орёл и был здесь долларом. Конечно, такой кусок серебра был если не состоянием, то суммой. Но Балакову было достоверно известно, что в двадцатом веке в США были самые настоящие серебряные доллары, и ходили они чуть ли не до середины двадцатого века, до времён после Второй войны. И это были просто доллары, не какие то особые банковские монеты.
Балаков шагнул к цветам, вроде как намереваясь пройти мимо. Однако всё указывало на то, что там был тупик. Впрочем, заблудиться вряд ли считалось здесь преступлением. Ещё если бы не эти буквы…
— Купите бутоньерку, — прозвучал женский голос откуда то, хотя было совершенно понятно, откуда.
— Бутоньерку, — утвердительно повторил Балаков так, будто бы за ней он и пришёл. — Я хочу вон ту, с синими цветами, — указал он в середину стеллажа, где таковая и вправду была.
— Отличный выбор, сэр, — непринуждённо ответила продавщица.
Её лёгкий тон радовал — это указывало, что Балаков не выглядел здесь таким уж чужеродным человеком.
— Это не всё, — продолжил Балаков, взявшись плести на ходу. — Я хочу композицию.
— Композицию?
— Да. Вот так: которую я выбрал, она сколько стоит?
— Семьдесят центов, но сегодня у нас особый день, поэтому скидка — десять процентов.
— Очень хорошо, — ответил Балаков. «Когда будет что то больше доллара», — мысленно добавил он.
— А вот если эту синюю и вон ту розовую, и ещё жёлтую… — Он начал показывать поочерёдно то на одну, то на другую корзинку.
— Всё вместе — два орла и пятьдесят пять центов. Настурции — они чуть подороже.
— Я так и предполагал, — ответил Балаков, — и это меня устраивает. Но мне нужно ещё одно.
— Что именно, сэр?
— Ленты, — выдал Балаков.
— Ленты?
— Ну да, такие, с именами. У вас есть? Мне надо с именем «Элизабет». На все три.
— Нет, у нас нет лент с именами.
— Вот как? Ну ладно, не беда. Я видел, где они есть.
— Где?
— Да вон там, — он указал левой рукой в том направлении, откуда пришёл. — Там они есть. Цветов, правда, таких, как у вас, нет. Ваши мне больше нравятся.
— Спасибо, сэр.
— Не за что. А вы можете перевязать ваши цветы лентами красиво?
— Перевязать лентами?
— Ну да.
— Это же бутоньерки.
— Ну да, я видел, как перевязывают бутоньерки.
У стенда тем временем остановилась какая то пара, причём как надо — с зонтом.
— Давайте сделаем так: я куплю ленты, вернусь, и вы их привяжете?
— Хорошо, давайте сделаем, как вы говорите, сэр, — чуть задумавшись, ответила продавщица.
— Здорово, тогда я пошёл. Видите, у меня такая задумка, — продолжал он, шагая прочь.
«А ленты мне и вправду нужны», — подумал он, направляясь к лестнице и тут же свернув: там он уже был. В это же время взгляд выхватил призывно зиявшую полумглу какого то двора, наверняка проходного.
— Одну минуту, — бросил он в сторону цветочницы, сопроводившей его взглядом, — и это при том, что она уже обрабатывала тех двоих. Профессионализм, что сказать.
Впрочем, Балаков тоже был не просто так. То, что доллар и серебряный орёл были здесь соответствующими друг другу понятиями, он уже выяснил. У него сейчас было три монеты на общую сумму восемь пятьдесят — сосисками можно было обожраться.
Тенистый двор действительно был проходным: в дальнем углу призывно светила дневным светом арка. Пройдя сквозь неё, Балаков очутился на очередной каменной улице. Статуя с крыльями висела теперь прямо по курсу, правда, улица шла не туда — она располагалась перпендикулярно.
Однако так или иначе расстояние сократилось, и это было заметно. С другой стороны, вырисовывался вариант, что в городе можно было освоиться и в конечном счёте положить на всю эту миссию, выдуманную Лютесами. Шутка ли — соваться в резиденцию не то что мэра, а диктатора, пусть и диктатора карликовой страны двухвековой давности.
Балаков развернулся направо и зашагал всё тем же деловитым темпом. Навстречу пронёсся какой то пацан с сумкой, похожей на почтовую.
«Разносчик газет», — подумал Балаков, подходя к лестнице. — «Здесь им негде ездить на велосипеде, чтобы кидать свёртки газет», — продолжил сопоставлять свои знания с теперешними наблюдениями он.
Впереди была лестница, за которой слышался какой то шум, по всему указывавший на торжественный митинг или праздник.
— Мистер Балаков! Мистер Балаков! — послышался сзади мальчишеский крик.
Подумав с полсекунды, Балаков обернулся. Это был всё тот же пацан.
— Что случилось? — непринуждённым тоном спросил Балаков.
— Вы мистер Балаков?
— Я отвечу как положено. Я его официальный представитель.
— Что?
— Мистер Балаков — очень важный человек. Ты это знаешь?
— Да, сэр, — бодро ответил пацан.
— Очень хорошо. Ты скаут?
— Да, сэр.
— Это видно. Молодец. Так что тебе нужно от мистера Балакова?
— Телеграмма, сэр.
— Телеграмма? — удивился было Балаков, но на полуслове снова вернулся к своему напыщенному облику.
— Я могу передать телеграмму лично мистеру Балакову.
— Извините, сэр, я должен вручить лично.
— Хорошо. Кто отправитель? — спросил Балаков, уже предполагая, кто мог играть в такие игры.
— Не могу знать, сэр.
— Посмотри на конверте.
— Лютес, — прочёл пацан, глянув на почти что картонку.
— А а, понятно. Лютес… Это дядя Боб. Он любит розыгрыши. Не всегда получается умно, но весело. Хочешь знать, что за розыгрыши?
— Розыгрыши?
— Ну да. Разные глупости. Знаешь, что он однажды придумал? Взял туалет — ну, обычный, белый, — Балаков прекрасно знал, что на английском «унитаз» звучал как «туалет», — взял, отсоединил и поставил в саду. Набросал туда земли и посадил цветы.
Пацан захохотал.
— Это английский юмор. Дядя Боб такое любит. Вот я и думаю, что он учудит на этот раз?
— Да, жаль, что мистер Балаков не может сейчас прийти.
— Письмо в конверте?
— Нет, сэр, это же телеграмма.
— Ах да, я как то и забыл. Дядюшка Боб обычно отправляет письма. Может, прочтёшь, что в телеграмме? Мне её не надо отдавать, я сообщу мистеру Балакову, и он придёт на вашу телеграфную станцию.
Пацан, ничуть не смущаясь, принялся читать карточку телеграмму.
— Что на этот раз?
— Да ничего особенного, — как то разочарованно отозвался пацан. — «Не нужно брать номер 77, что бы ни произошло».
— Номер семьдесят семь?
— Да, сэр.
— Номер чего? Дома?
— Нет, просто номер семьдесят семь.
— Всё понятно. Он всё же решился. Кто бы его образумил, — сокрушённо ответил Балаков, успевший сообразить и придумать самую настоящую дичь — по другому было и не сказать.
— Что случилось, сэр? — поинтересовался пацан.
— Дядя Боб пошёл слишком далеко. Мистер Балаков очень переживает. Мистер Балаков приехал из Австро Венгрии. Дядя Боб поспорил с одним экстравагантным французом. Если он проспорит, то он, то есть дядя Боб, будет должен раздеться и пробежать голым по улице. Не совсем голым, как в душе, но около того. Представляешь? Во Франции есть такие клоуны — они красят лица белым, но они не раздеваются… А дядя Боб посмотрел кинематограф, и вот…
— Да, сэр, это уже серьёзно. Может, он нездоров?
— Я тоже так думаю. И мистер Балаков тоже так думает. Ты хороший почтальон. Что тебе скажут за то, что ты не доставил телеграмму?
— Получатель не явился, такое бывает.
— Понятно. Ты только никому не рассказывай про чудачества дяди Боба. Понял, да?
— Конечно, сэр.
— Всё, беги. Хорошего тебе дня.
Пацан отсалютовал, прямо как солдат, и убежал.
Как только он удалился на десяток шагов, Балаков содрогнулся от едва сдерживаемого смеха. То, как в голову пришла дичь, было выдающимся эпизодом, но он так мог — были бы обстоятельства. А сейчас они как раз были.

Глава 7.

Скрытый текст - [spoiler]:

Глава 7
Площадь, куда вывела лестница, была заполнена людьми и праздничной мишурой. С нескольких сторон доносилась музыка.
До того Балаков посещал свой праздник — это было в конце лета. В СФС придумали свой «23 Февраля» — День Воинской Доблести. До размаха местные, разумеется, не дотягивали: то действо занимало собой главный проспект правого берега, который в ширину был как эта площадь. Тем не менее местные тоже старались создать атмосферу в меру своих сил.
Первым, на что обратил внимание Балаков, была бочка с торчавшими из неё здоровенными ракетами или петардами. Выглядели они как классические мультяшные — цилиндры с коническими обтекателями. Ещё они были раскрашены где в полосы, где в красный.
«Сколько же там пороха то?» — подумал Балаков, двигаясь к бочке. Потрогать снаряды он не решился — просто прошёл мимо.
Тут откуда то грянули выстрелы. Толпа, как ни в чём не бывало, продолжала мирно шуметь. Вообще выстрелы были приглушёнными, но по темпу это были скорее выстрелы, чем петарды.
Присмотревшись, Балаков понял, в чём дело: это был тир. Скорее всего, там были или вкладные стволики, или специальный малый калибр, но это был самый настоящий огнестрельный тир на ярмарке. Нравы прошлого выдавали себя более чем очевидно. Вообще в Суперфедеранте случалось много чего — всё же его история началась с городских боёв, но на праздниках вроде того же Дня Воинской Доблести никто не стрелял. В КАНАР, надо было думать, тоже.
Оглядев площадь, Балаков вдруг обнаружил что то вроде газетного киоска. Заведение определённо было открыто — дверь была распахнута настежь.
Одёрнув рукав, Балаков направился внутрь.
— Если что, у меня вывихнута рука, — решил он, сдвигая руку подальше в рукав куртки. Продавец здесь выглядел как человек своего времени: был в шляпе и с теми длинными чёрными усами.
— Здравствуйте, где я могу найти карту? — начал Балаков. — Я бы хотел карту с ресторанами. Карту Мишлен. У вас есть такая?
— Карта Мишлен?
— Да, она. Мне нужен подарочный вариант.
— Подарочный вариант? У нас есть атлас мира… Он не в виде книги — это альбом.
— Нет, эта касается Колумбии. Как карта города, но с ресторанами. Карта фирмы Мишлен.
— Извините, сэр, но я о такой не слышал.
— Понятно. А простая карта города вроде путеводителя?
— Конечно, есть, — продавец кивнул на полку, на которой были выставлены какие то открытки. На каждой второй была всё та же статуя ангела.
— Я хочу вон ту, за тридцать пять центов, — он указал левой рукой, в которой уже была монета в один орёл, на обложку, под которой был бумажный ценник.
Продавец развернулся и полез за товаром, подставив табуретку. Балаков проверил рукав. Спустя менее чем полминуты путеводитель был выложен на прилавок. Монета уже лежала на тарелке — с этим, с тарелкой, было почти как в будущем, только эта была вычурная, металлическая, с узорами и круглая.
Продавец взял монету и направился к кассовому аппарату, который зазвенел совсем как в тех бесчисленных аудиозаписях из рекламы. Сейчас перед ним звенел прямо таки оригинал. На сдачу было несколько монет поменьше — эти были тёмными, по всему — медными. Прибрав карту, Балаков выбрал монеты одну за другой, сбросил их в карман, поблагодарил и направился прочь.
Уже на улице он раскрыл обложку и растянул страницу, сложенную гармошкой. К некоторому разочарованию, там были всё те же плакаты про Комстока, Орла Соловья, злобного чёрного пастора и его когтистую лапу, которую Балаков сейчас прятал в рукаве — в напоминании он не нуждался.
Однако кроме этой вводной страницы была и другая: та была сложена не гармошкой, а как салфетка, ну или как старинная газета.
Карта напоминала какой то детский комикс или, скорее, настольную игру: кварталы острова, которых было до чёрта и больше, были снабжены красочными надписями и пиктограммами. Элизабет центр был здесь же. Как бы то ни было, на карту это походило очень отдалённо — они даже не удосужились обозначить масштаб, хотя какой масштаб на таком рисунке…
Однако надписи и пиктограммы оказались информативными: разочаровавшийся поначалу Балаков быстро отыскал тот странный храм, площадь со статуей и даже то место, где он находился.
Ещё от острова к острову тянулись какие то магистрали — по всему, те подвесные пути. Логично было предположить, что если пути выдерживали транспортные контейнеры, то по ним могло ездить и своеобразное метро — почему нет?
В масштабах города, если за масштаб принимать количество островков, статуя находилась не так уж и далеко — в трёх кварталах. Остров, на котором она стояла, назывался островом Монументов, а тот, на котором сейчас находился Балаков, назывался Садами Гёте, как бы странно для американского города это ни звучало.
Пораздумав немного и прикинув направление на статую, которую сейчас не было видно, Балаков шагнул вперёд. Площадь не была площадью в классическом понимании: она была вытянутая и узкая. Тут взгляд выхватил что то большое и двигавшееся. Повернув голову, Балаков увидел, что местные сконструировали не иначе как андроида. Руки машины были непропорционально длинными, а голова оператора торчала в верхней части. Конферансье, суетившийся рядом, презентовал машину как механика. После машины времени и летающего города андроид особо то и не удивлял, но Балаков всё же подошёл.
Плакаты, вывешенные позади сцены, посеяли недобрые предчувствия: там было такое, чего проделывали разве что в фильмах, но в фильмах, даже самых топорных, все было на куда более изящном уровне. Судя по рисункам, местные решили создать киборга в классическом его варианте.
Балаков принялся рассматривать громилу, то и дело двигавшего руками. Можно было предположить, что это был какой то трюкач, изловчившийся втиснуться в корпус, поджав ноги, но как он дёргал за рычаги? Впрочем, в те времена люди были не глупее и вполне могли придумать вполне впечатляющую бутафорскую машину. Не намереваясь тратить время на представление, Балаков развернулся и направился дальше. Впереди показались решётчатые ворота, посреди которых стоял ящик с фигурой механического ковбоя.
Балаков подошёл к воротам и толкнул решётку.
— Сожалею, мистер, но все билеты уже проданы, — раздался голос, который был в записи. Голос доносился из ящика.
— Ни хрена себе, — вполголоса пробормотал Балаков.
— Бывало ли у вас так, что автоматы забирали деньги? — послышался живой женский голос откуда то из за спины.
— Что? — произнёс обернувшийся Балаков.
— Или было так, что телефон не соединял?
— С телефоном у меня как раз всё сложно. А что вы хотите?
— Новый тоник «Гипнотизёр», — ответила продавщица, державшая перед собой корзину с бутылками.
— Вкусный? — без особого интереса спросил Балаков.
В ответ продавщица засмеялась так, будто бы он выдал какую то шутку.
— Сколько стоит ваш коктейль?
— Бесплатно.
— Удивительно.
— Сегодня ярмарка.
— Кстати, о ярмарках. Я бы хотел пройти в Сад Гёте. Это туда? — он кивнул на ворота.
— Да, всё верно.
— Сколько денег нужно бросить в автомат, чтобы он открыл ворота?
— К сожалению, все билеты уже проданы.
— А, ну да. Автомат это и сказал… Ладно, буду думать…
— Коктейль «Гипнотизёр» — и все машины вам подчинятся.
— Как это они мне будут подчиняться?
— Увидите.
Разговор приобрёл совсем нездоровый характер.
— Я правильно понимаю, вы хотите предоставить мне бесплатно ваш коктейль?
— Тоник.
— Да, тоник. И после него мне все машины будут подчиняться. Я всё правильно понял?
— Всё верно, мистер.
— К такому я не готов. Скажите мне лучше, где я могу купить бинт. Я поранился. И я приехал недавно, поэтому и не знаю.
— Аптека в квартале отсюда, — она кивнула туда, откуда он пришёл. — Ещё есть аптечки в шкафах первой помощи. Такой шкаф есть в Садах, причём не один.
— Хорошо, спасибо.
— Попробуете тоник?
— Я плохо себя чувствую. Давайте в другой раз.
— С ним этот автомат не будет для вас проблемой.
— Кроме этого автомата есть много чего ещё, мадемуазель, — проговорил Балаков и направился снова к воротам.
У него созрел довольно безумный план — попробовать долбануть аппарат разрядом. Сейчас он выбирал изолированные от земли части машины: по всему, это была кукла ковбоя.
Балаков достал шокер, поставил мощность на минимум, чтобы в случае чего увеличить её в последующем — так можно было избежать сценария, когда его самого бы тряхнуло.
Первый разряд заставил аппарат проговорить запись, как и в самом начале. При этом никакого дискомфорта Балаков не почувствовал: земля была сухая, как и обувь.
Увеличив мощность на две ступени, Балаков дал следующий разряд. Тут кукла опала, после чего в воротах что то щёлкнуло — замок теперь не держал створку.
— Это гаджет, — добродушным тоном пояснил Балаков несколько удивившейся торговке и приоткрыл ворота.