Эй, девяностые, к вам пришли!
 

Ссылка на книгу https://www.litres.ru/72745426/
Кто желает поддержать, просто зайдите и поднимите статистику. Книга на литресе. Автор - Сергей Вихорев. Книга "Эй, девяностые, к вам пришли!".

Расхожий сюжет, когда человек вдруг оказывается в прошлом. Оказывается самим собой, но молодым. Школьником там, студентом. И начинается – любовь-морковь, экзамены, бизнес-план. Может и смешно, но с юмором у автора слабо. Так что будет не так...
2046 год. Осенняя ночь. Парой недель до этого было опробовано ядерное оружие третьего поколения – баллистика и многочисленные маломощные заряды, взрывающиеся под землей. Испепеляющего огня нет, зато есть землетрясение. Французский Марсель в руинах. Само ядерное оружие перестает быть неприкосновенным за полтора десятка лет до этого.
Человек, шестидесятипятилетний дед, охраняет ночью склад и видит зарево. Допивает кофе и, допуская, что может и не вернуться, лезет на крышу посмотреть, что там такое. Прилетает ближе, потом еще ближе...
И он просыпается в девяносто седьмом.
План простой – пей, гуляй и отдыхай. Ну в первый день-то точно, хотя осторожно. Более серьезный план тоже несложен – биткоин. Объяснять тут тоже ничего не надо.
Однако все оказывается не так просто и главного героя начинают одолевать невеселые размышления. «Парадокс сумасшедшего ученого», «эффект бабочки», все вот это. Еще на памяти сюжет «Биошока», того, что про Элизабет. Хотела в Париж и не попала. Главного Героя это не воодушевляет, и он начинает размышлять, как бы так все устроить... Еще и подсознание из прошлого прорывается и норовит перехватить управление. Он сам себе не враг, но как тут быть?
В школу он все же является, через неделю, но является. Вроде не так все и уныло, не считая того, что знания-то повылетали давным-давно, но дело наживное...
Однако тут начинается интерференция, как он это назвал. Все ведет к тому, что нужно расследовать, как и почему он сюда попал. Что если неспроста?

Глава 1.
Ноябрь 2046
Ночная темень за окном была расцвечена созвездиями из разнообразных огоньков. Созвездия эти, в отличие от настоящих, небесных, находились на одном месте, пропадая лишь во время утреннего тумана, ну и днем. За окном дул ветер. То тут, то там раздавались стоны и рычания - ветер колыхал и выгибал профилированные листы забора, отделявшего склад металлоконструкций от соседней лесопилки.
Зимин встал, подошел к маленькому холодильнику, открыл дверцу и, зачем-то оглядев пустые внутренности, приоткрыл крышку отсека для мелочи, где лежал сырок. Это был плавленый сырок, совсем такой же, какими, надо думать, закусывали непутевые мужички в киношные времена совка. Сам холодильник хоть и был не из тех времен, но тоже был старый, при этом сохранивший за все свои десятки лет наклейку «Европейское Качество», что сейчас смотрелось несколько гротескно. Впрочем, и тогда, в начале века, все барахло уже шло из Китая, из самого Китая, а не из особого экономического.
Телевизор, вернее монитор с тюнером, стоявший на столе, показывал сейчас легендарный для одних и позабытый или вовсе не известный для других сериал «Улицы Разбитых Фонарей» - кино аж 2001 года - на это Зимин обратил внимание, глянув на заставку и титры. Впрочем, в этих сериях уже был Вася Рогов, а это означало, что на тот момент, в 2001 году у сериала уже была своя история, он успел эволюционировать, а началась вся эта франшиза за несколько лет до того.
Для телеканала показ такого, уже российского сериала в это время, ночью, был несколько нетипичен - обычно в ночные часы они крутили черно-белые советские фильмы, кинокартины, как их тогда было принято называть. Это было дремучей стариной еще в те годы, когда Зимин ходил в школу, таковым было и сейчас, так что сохранялось некоторое постоянство.
Положив сырок на стол, рядом с кружкой кофе, Зимин направился к окну. Там, на подоконнике рядом со спутниковым модемом лежал телефон. Были времена, когда обычная копеечная мобильная связь имела обязательное дополнение в виде вполне сносно работавшего интернета, позволявшего не то что смотреть что-то, но и играть в тяжеловесные полноразмерные онлайн игры.
К 2046 году все стало с ног на голову - нормально функционирующий некогда копеечный интернет в телефоне был если не легендой, то смутным воспоминанием, а икс-линк и криптовалюта, которой это можно было оплатить из России - делом обыденным.
Зимин включил модем и принялся ждать, когда тот отыщет спутники. На все ушло не более минуты и, хотя могло быть и побыстрее, это выглядело неплохо. Зимин вошел в ютуб.
Прилет в Марсель был потрясением, но сейчас, на третий день, эмоции стали выдыхаться. Как у них, так и у своих.
Кассетная боеголовка, точнее головная часть и ее составные боеголовки, по общему признанию, явившая обезумевшему миру оружие нового поколения, вонзила три с половиной десятка стрел в поверхность земли, на которой находились все эти портовые сооружения, терминалы и причалы. Каждая из урановых стрел несла заряд в пару килотонн по мощности, но взрывы были полностью подземными, так что никакого испепеляющего огня не было. Взамен было рукотворное землетрясение, разломавшее бетон, опрокинувшее краны и сбросившее нагромождения контейнеров в море. Часть стрел угодила в море, часть в жилые кварталы. По меркам нормальной жизни город истекал кровью, но по меркам апокалипсических картин ядерной войны, того, как ее представляли, это было легким недоразумением.
Даже Зимин, когда-то с решительным отторжением воспринявший новость о начале первой, вроде бы открывшей череду всех этих войн, сейчас к некоторому своему смущению морального самосознания испытывал нечто, близкое если не к восхищению, то к воодушевлению.
В какой-то момент он впустил в голову мысль о том, что возможно такое разительное превосходство, если это действительно оно, такое превосходство в конечном счете и положит конец череде этих теперь уже не безъядерных стычек. Как само появление ядерного оружия на какое-то время пресекло все планы по решению глобальных политических конфликтов военным путем. Впрочем, Зимин прекрасно отдавал себе отчет, что это его помешательство, этот нездоровый оптимизм, продержится недолго, ну еще пару дней, потом выветрится и все снова станет по-прежнему. Проблема была в том, что так было именно у него, а у остальных, у большинства тех, с кем он каждый день имел дело, у них это не выветривалось и держалось если не постоянно, то месяцами, а уж за такое всеобъемлющее понятие, как общество в целом и говорить не приходилось. Конечно, же, за западное общество, чья нездоровая коллективная ментальность во многом и послужила топливом для разжигания войны.
Зимин открыл очередной видеоролик. По давно опустевшим автомагистралям «пред-уральской» России сейчас гоняли пусковые установки с РСД, вернее с гиперзвуковыми ракетами «стрела», которые характеризовались Западом то как бестолковая пустышка, то как угроза наравне со стратегической баллистикой. Куда и зачем они ехали, никто не знал, но вроде бы, ключевым фактором для безопасности любой подвижной пусковой установки являлась именно ее подвижность. Это если в тылу, где ничего не летает. Если летает, то толку мало.
Вдруг видео замерло. Интернет пропал. Это было странно - он был через спутник. Такое могло означать то, что они решили заблокировать передачу интернета на Россию, и это несколько не укладывалось в логику - все же икс-линк был американским. Даже если бы все переменилось, и Америка снова бы выступила за Европу, то и тогда они должны были быть заинтересованы в том, чтобы интернет здесь был. Ну свобода информации, проникновение за железный занавес и все такое. Конечно, это было довольно эффективным способом досадить всему официальному, использовавшему этот же западный интернет и сервисы как ни в чем не бывало, но способ слишком слабый и бьющий не по тому, по кому надо. Впрочем, им было не в первой так тупить.
Звуки за окном были все те же - завывание ветра и стоны заборов. Мысль о том, что исчезновение интернета может предвещать что-то совсем недоброе, показалась Зимину несостоятельной - совсем недавно, когда две свои же ракеты вылетели с полигона, находившегося за сотни, если не тысячи километров, округа огласилась воем множества сирен. Завыла даже та, что была на подстанции, расположенной в полукилометре. Зимин даже потом специально рассмотрел крышу кирпичной постройки, на которой была та почерневшая от осевшей за многие годы копоти конструкция, совсем не выглядевшая как что-то с рупором, скорее как вытяжка. И эта почти что совковая штука тогда включилась. Сейчас же было тихо.
Вдруг в окне начало светлеть. Обозначился горизонт с черной полосой земли, по прежнему усеянной искусственными звездочками и неба, цвет которого перешел из такого же непроглядного темного в холодную синеву. К некоторому облегчению, никакого огненного шара видно не было. И все же, картина указывала на то, что это наконец-то состоялось. Никаких эмоций не было, хотя они были более чем уместны, особенно будь он, Зимин сейчас, в этой комнате не один. Но он был один и поделиться своими невеселыми впечатлениями было не с кем. Оставалась еще надежда, что это полыхнул подорванный чем-то или кем-то склад горючего, но слишком уж ровно и уверенно просветлело небо.
Зимин проглотил сырок, выпил все кофе будто бы напоследок и двинулся к выходу. Выйдя во двор, до сих пор освещенный рукотворным сумеречным светом, он направился к пожарной лестнице, прилаженной к стене двухэтажного корпуса. Свет начал тускнеть и когда Зимин схватился за первую ступеньку, было уже темно как и раньше, только дальний фонарь, светивший на площадку соседнего склада, давал холодный бледный, слабее лунного свет.
Вскарабкавшись по лестнице, Зимин вступил на гулкий оцинкованный настил плоской крыши. Металл поблескивал мельчайшими кристалликами инея. Обычно в это время года такое радовало - ночные заморозки, начавшиеся вечером, за ночь успевали заморозить грязь, которая становилась совсем как асфальт, только неровный. Вот и сейчас Зимин несмотря на все произошедшее отчего-то подумал и про это.
Снова застонал забор. Прошло столько времени, а ударная волна все не приходила. Может, в своих мрачных предположениях он оказался не прав и это действительно был лишь склад нефтепродуктов. Ночь ясная, небо темное, вот и засветка стала такой заметной.
Тут в небе появилось что-то. Будто маленькое солнце. Зимин тут же уставился вниз, в металл крыши, но тут же понял, что свет вовсе не был каким-то невыносимым. Решение как-то пришло само собой - закрыв один глаз и накрыв другой ладонью с плотно сжатыми пальцами, он повернул голову вверх и принялся едва-едва раздвигать пальцы.
Диска у искусственного светила видно не было, это было что-то вроде звезды, только очень яркой. Или что-то вроде этих надоедливых фонарей, помимо своей площадки светивших во все стороны и слепивших. Это особенно досаждало осенью, когда еще не было снега.
Свет сделал так, что округа стала похожа на какой-то фотографический негатив - светлая земля при темном небе. Раздвинув пальцы чуть посильнее, Зимин рассмотрел необычную картину во всех подробностях.
Свет тем временем все нарастал. На земле теперь был яркий летний день, но с ночным небом. Зимин теперь смотрел сощуренными глазами, выставив у лба ладонь. Чем-то это напоминало то, как близкая молния высвечивала округу, оставляя ненастное небо темным, но тут все длилось уже секунд десять или около того.
Не долго думая, он решил спуститься от греха подальше, но двинулся он не к лестнице. Зимин дошел до края крыши, за которым располагалась неряшливо прилепленная пристройка. Теперь нужно было лишь слезть по деревянной лесенке, слезть с высоты меньше чем в полтора метра. Будь вместо него молодой человек, и вовсе мог бы спрыгнуть, но в шестьдесят пять не напрыгаешься. Дальнейший спуск должен был проходить через транспортные контейнеры, к которым были приставлены строительные леса. Свечение уже померкло. Была мысль, что следовало просто подождать, когда опасный свет погаснет и спуститься тем же способом, что и поднялся, но лезть обратно по деревянной лесенке на крышу он тоже не торопился. Он уже собирался было глянуть на небо, чтобы рассмотреть то, что было теперь на месте взрыва, но тут все стало невыносимо ярким. Вроде на этом все и закончилось. Потом была темнота.
Голос вдалеке бубнил что-то про международный валютный фонд. Голос был странным и вместе с тем каким-то знакомым.
Зимин открыл глаза. Там, в противоположной стороне комнаты, был верхний край окна, за которым трепыхалось развешанное тряпье. Это была знакомая, каждый день виданная картина, но только... лет пятьдесят назад...

Глава 2.
08.04.1997.
- Наш выпуск подошел к концу. С вами был... - проговорило радио, стоявшее на кухне.
Так было в гребаном детстве, в старой квартире в том сраном районе. Именно в таких словах он, Зимин все это и описал бы, если бы ему вздумалось погрузиться в воспоминания.
Заиграла музыкальная заставка. Это было «Радио России», игравшее когда-то не только из советских приемников-транзисторов, но и из проводных радиоточек, казавшихся пережитком уже тогда, или, учитывая обстоятельства странного видения, правильнее было бы употребить слово «сейчас». Ощущения были странные - он не чувствовал тела, хотя оно повиновалось желанию повернуть голову или двинуть рукой. Правильнее было сказать - чувствовал, но не так. Все словно онемело, причем сильно.
Зимин закрыл глаза, вдобавок ко всему закрыл их рукой, будто бы у него болела голова. Погрузившись в темноту, он все же продолжил слышать звук. Теперь он вообще никак не ощущал себя, однако никакого беспокойства это отчего-то не вызвало, что так же можно было отнести к определению «не ощущал себя», только уже в эмоциональном плане.
Дождавшись, когда пройдет музыкальная заставка и снова появится гулкий голос ведущего, диктора, как тогда бы сказали. Зимин отнял руку ото лба и снова открыл глаза. Удивительная картина прошлого никуда не пропала, хотя сейчас она и не удивляла вовсе.
- Надо вставать, еще сумка не собрана, - пронеслась в голове утренняя не в пример тем полусонным, вполне себе логичная, мысль.
- Вообще уже надо на полиэтиленовый пакет переходить, - последовала вторая, - Влад, вон, тоже с пакетом стал ходить, как и Артем, а с сумкой с этой в одиннадцатом классе ходить - это будет совсем как школьник...
Зимин потянулся, тут же заметив не столько факт исчезновения онемения, сколько то, что оно вообще было.
- Что же мне такое приснилось? - задался он вроде праздным вопросом, какой нередко возникал после очередной удивительной в своей несуразности ночной картины.
Он начал вспоминать детали удивительного сновидения.
- Как будто ядерную бомбу сбросили, - продолжил он про себя.
На душе стало как-то радостно, как-то беззаботно. Коммунисты, судя по всему виданному в телеке, действительно имевшие обыкновение пугать всех своими мрачными ракетищами, эти коммунисты канули в прошлое. Еще есть Саддам Хусейн, но если он дернется, то к нему прилетят F-16, F-18 и совсем уж крутейший F-19, и ничего он, Саддам, не запустит... Зимин вспомнил игры, в которые они играли у Влада, у которого в квартире, в зале, красовался компьютер Pentium 133.
Мысль о том, как хорошо было бы играть во все это, играть когда захочешь, а не когда они собирались у Влада, эта мысль привела к последующей довольно невеселой - сегодня контрольная по физике.
Невеселость крылась не в этом, а в том, что если и дальше жить нормальной жизнью, а не сверлить взглядом дурацкие учебники, то все эти тройки, даже разбавленные четверками в итоге приведут к тому, что в институт он не поступит, а тогда... Будешь смотреть передачу «Армейский Магазин» в перерывах между марш-бросками и побоями дедов. А потом отправят в Чечню и... даже думать не хочется... Нужно будет поступить. Просто чтобы жить дальше. Чтобы они позволили жить дальше... Уже через год надо будет поступать в институт. Хотя...
Поток мыслей вдруг стал неровным, словно туда что-то ворвалось.
Долбанный диплом из этого тухлого института, вернее было сказать тухлый диплом из долбанного института, он был давно получен и валялся в тумбочке. Сколько лет он там лежал... Хоть года и не богатство, но все это было давно проделано, и не нужно было бегать с горящей задницей, как этот Шурик из фильма.
Он потянулся к лицу проверить зуб, вернее сказать нерв, который имел обыкновение ныть по утрам, если было что-то не то с погодой или просто температурой в комнате.
Зуб и нерв делили пьедестал утренней важности с тем, чтобы едва продрав глаза пойти в туалет.
Первопричиной всему был в буквальном смысле разломавшийся от бессчетного количества пломб зуб, который вроде еще можно было восстановить, но вроде бы было терпимо... Обычная история. В детстве боялся стоматологов, когда они брались за свою машину, потом, десятками лет позже, волновался, когда они сводили все процедуры в счет.
Нерв не болел и лицо не сводил. Мало того, зуб был целый. Тут картина комнаты из детства, вроде бы уплывшая куда-то в туман, хотя и не пропадавшая никуда, вдруг снова дошла до сознания с прежней ясностью. В глазах начало двоиться. Почувствовалось головокружение, что для лежачего положения было довольно неестественно.
Мотнув головой, он, вроде бы даже хотевший выкрикнуть что-то испуганно-матерное, рванулся и вот уже сидел поперек кровати. Головокружение отступило. Он, теперь уже гораздо спокойнее, начал поднимать руки, чтобы обхватить голову, сам не понимая зачем. Пальцы утонули в длинных, длиннющих волосах. Длиннющих по меркам того его, когда он просто брился на лысо, а выросшие на сантиметр остатки прежней шевелюры воспринимал, как нечто чрезмерное. Такова была сложившаяся привычка. Теперешние же длиннющие патлы были в общем-то заурядной прической с волосами в пол-пальца длиной. И да, наутро тогда нужно было причесываться и шапку, если это был соответствующий сезон, тоже нужно было одевать и снимать не как попало.
По-прежнему не веря до конца в происходящее, он поднялся с намерением направиться в коридор, где висело зеркало. Вокруг была квартира из детства. Его комната. Стол с подвешенной вверху, на стене, полкой с книгами, с учебниками и еще какими-то тяжеловесными, которым место было в книжном шкафу, а не у него. Еще был другой стол, на котором сейчас громоздились коробки с чем-то строительным, вроде обоями и побелкой в пластмассовом ведре - по тем временам импортная побелка в фирменном ведре - просто шик. Папина гордость. Потом, через год здесь будет водружен пентиум-100. По уровню девяносто восьмого года уже не то чтобы что-то современное, но на нем и в девяносто восьмом все шло и запускалось.
Вот Зимин уже вышел в коридор и зашагал к зеркалу. Только сейчас он заметил, что из зала доносился храп. Такое бывало, хотя и нечасто, но каждый раз все было по накатанному сценарию. Раз в пару месяцев папа уходил в своеобразный мини-запой. По меркам алкаша, о буднях которых сам Зимин из середины двадцать первого века слышал только из разных непутевых рассказов непутевых же персонажей, эти двух-трехдневные загулы и запоями-то не были.
Прогуляв пару дней работы, что для реальности двадцать первого века само по себе было довольно безрассудным поступком, он, папа, как правило, догуливал еще один, отлеживаясь пластом и приходя в какое-никакое движение лишь вечером. Судя по оставшимся воспоминаниям, папа, пошедший всю эту школу бурной советской молодости, не умел пить. Не шло ему, как и самому Зимину, но Зимин особо-то и не усердствовал. В отличие от папы.
Наконец, он добрался до зеркала. Перед ним стоял жалкий долговязый дрищ, у которого ко всему было черт знает что на голове. Малопонятные молодые люди из каких-нибудь двадцатых или тридцатых со своими фитюльками в одежде и самокатами хотя бы были на своем месте да и в свое время, и даже никакого желания поворчать-то не было, а тут...
- Мальчик в трусиках, блин, - криво ухмыльнувшись, процедил Зимин, гримасничая в зеркало.
Снова раздался всхрап. Понимая, что он сейчас увидит, Зимин двинулся в зал, и у него перехватило дыхание. На диване лежал, выставив пузо папа. Пьяно-похмельный, не вдупляющий, но живой!
- Ах ты ж сукин ты сын, - Беззлобно проговорил Зимин и почувствовал, что на глазах навернулись слезы.
Никакой там ком к горлу не подкатывал, просто глаза заслезились, но какая там разница. Так бы и смотрел он на папу, который теперь был вроде как моложе его самого, но тут вдруг голова сама повернулась к окну, за которым колыхались верхушки берез, уже обзаведшихся маленькими весенними листочками. Мало того, что он попал из старости в молодость, так еще и из осени в весну!
По идее, папу можно было как-то растолкать, заварить ему крепкого чая или отыскать цитрамон, но тут закралось одно предположение.
- А что если все это закончится? Что если немного осталось, а я просижу это время последнего дня здесь, с ним? Да ну нахрен. Для начала нужно куда-то выдвинуться.
Проведя пару раз ладонью по глазам, но направился к окну.
- Какой же сейчас год? - подумал он про себя, вспомнив, что там, в будущем, достаточно было глянуть на телефон или в компьютер, да мало ли куда еще... Здесь же был только телек, радио и газеты.
- Конечно же! Газеты! - Почти что вслух воскликнул он и направился в коридор, где газеты вроде бы всегда и лежали. Не сделав и пары шагов, он остановился - у кресла валялась одна и эта наверняка была свежая.
На уляпанных жиром от невесть какой еды листах выпуска «АиФ» значился апрель 1997-го года.
- Вот значит как, - пробормотал Зимин, откладывая газету на кресло.
Там, в будущем, газеты тоже печатали, но на памяти были лишь подкладываемые в почтовый ящик «ЗОЖ». Другие газеты наверняка были, но черпать из этих листов новости выглядело полнейшей глупостью.
- Апрель девяносто седьмого, - Пробормотал Зимин, глядя в льющее утренним светом окно.
За эти без малого десять минут пребывания в мире прошлого он непойми почему утвердился в мысли, что не следует начинать с сенсационных заявлений и вообще как-то выделяться. Не стоит ломать ход вещей и вызывать все эти эффекты бабочки, если они вообще бывают. Конечно, он из будущего и он уже здесь, а значит все уже не так, но при всем при этом все же не следует как-то излишне ярко обозначаться. Не хотелось бы спугнуть фортуну, подарившую такой удивительный шанс. А значит вести себя нужно как можно естественнее для того времени.
Еще не давало покоя предположение «последнего дня» - уж слишком неестественно он себя чувствовал. Хотя все то онемение пропало еще там, в кровати, голова была не на месте. Такое бывало после какой-нибудь простуды или гриппа, но обязательно с высокой температурой. Когда температура спадала, в голове было словно какое-то разряжение, а звуки казались не вполне естественными. Это называлось ишемией и там, в будущем, Зимин в силу возраста интересовавшийся медициной, прекрасно знал, что это такое, хотя многие годы такого не испытывал. Сейчас это было и отчего-то это сильно напрягало.
Все же скорее это предположение «последнего дня» было навеяно сновидениями как таковыми - если что-то шло слишком хорошо, было интересно и вызывало кучу эмоций, то все быстро заканчивалось и он просыпался.
Зимин тронул деревянный, покрашенный уже успевшей потрескаться эмалью подоконник.
Следующим его действием было то, что он открыл балкон. В комнату хлынул теплый по меркам апрельского утра воздух - градусов пятнадцать или около того. Еще вместе с воздухом влилась река звуков совершенно различного происхождения - чирикали воробьи, где-то внизу тарахтела «Волга», еще у кого-то играло «мальчик хочет в Тамбов».
- Девяносто седьмой, - Повторил Зимин, уже отошедший от балконной двери.
Этих совковых балконов с чуть наклоненным как назло вовне деревянным полом и низкими перилами он во взрослой жизни побаивался, хотя в школьные годы лихо перевешивался, держась не особо-то сильными руками за перила. Может быть, вспоминая это и начал побаиваться. Вот бы поучить малость того неведомого совка-архитектора...
В комнате Зимин без особого труда отыскал пульт, завалившийся в кресло. Включившись, телевизор загрохотал той же песней про Тамбов. Шла программа «утро», которая когда-то называлась «120 минут», до того «90 минут» - Зимин когда-то натыкался на канал с ретро-записями советского ТВ, являвшимися артефактом прошлого даже в этом 1997 году.
Еще раньше, до того как стать «90 минут», эта утренняя программа шла всего-то один час и называлась «60 минут», и в этом был самый настоящий курьез. Зимин помнил ту, советскую. Там помимо прочего были мультики, как и в последующих раздутых версиях на полтора и два часа.
Зимин в очередной раз бросил взгляд в сторону дивана.
- А вдруг если я его разбужу, и он меня увидит, то прошлое встретиться с будущим и чего-нибудь произойдет...
Бредовая мысль тут же оборвалась, но успела позабавить. Все же будить папу он не стал.
По радио, обозначавшем себя какими-то невнятными звуками с кухни, раздались сигналы точного времени. Было девять утра. Вроде бы тогда, в старших классах бывало такое, что первого урока не было, и учебный день начинался с девяти. Бывало даже, что не было двух уроков, но это было очень редко, когда учителя что-то там у себя переносили.
Опаздывал ли он сейчас или все было в порядке, сказать он не мог. Он начал припоминать, как оно все там было. Отчасти он помнил это свое прошлое в мельчайших деталях, но это были не те детали - например, как на удивление теплым сентябрьским днем копали картошку - это грядущей осенью, еще помнил, как играли с друзьями, с одноклассниками, в компьютер, самолетики и знаменитую стратегию Си-Эн-Си, тогда первую версию. Помнил, как хотел сделать ракету из листовой жести. А вот про школу и уроки помнил смутно и спутано. Вроде там был дневник, но в одиннадцатом классе они подшучивали друг над другом, спрашивая: «почему у тебя нет дневника?». Дневник для старшеклассника был неприемлем - это было для младших.
- Может у меня там, на столе, под стеклом какое-нибудь расписание? - Пронеслась мысль и тут же он усмехнулся, - Нет, так это не работало, это тебе не рабочий график на принтере распечатать.
Он направился умываться.
Через пятнадцать минут он был готов к выходу, так еще и не определившись к выходу куда и с какой целью. Просто пройтись, возможно, хотя необязательно, зайти по пути в школу. Это будет вполне в линии плана встраивания в новую-старую жизнь. Нащупывая в кармане, в позабытом кармане позабытой куртки-ветровки ключ, он спохватился - был же еще портфель. Пойди он без него, ничего бы в этом не было, но с другой стороны, без всего в школу вроде бы не ходили.
- Портфель, портфель, - Проговорил Зимин, стаскивая уже надетый ботинок, - Портативный тфель, - он по обыкновению добавил матом.
«Тфель», как в будущем было принято сокращать по второй части слова, стоял на вращающемся офисном кресле - папа посчитал обязательным последовать новым веяниям, хотя дома Зимин предпочитал прочно стоящие на одном месте стулья. Предпочитал что тогда, в детстве, что потом. В качестве портфеля служила темная сумка с ремнем через плечо - у девяноста процентов были такие, правда, к десятому и одиннадцатому классу все стали переходить на полиэтиленовые пакеты. Плотные, с картинками, не те, что были в супермаркетах.
Вся эта мода на пакеты не была продиктована какой-то бедностью, которой потом пугали, рассказывая про девяностые.
Во-первых, с пакетом вправду было удобнее - «дембеля» от школы, то есть выпускные классы редко носили с собой большое количество книг, которые вправду было разумнее таскать в сумке. Еще норовили использовать одну книгу-учебник на двоих, о чем даже договаривались.
Во-вторых, и это было главное - так можно было показать себе, друзьями-одноклассникам и антагонистам-учителям свое пренебрежительное отношение ко всей этой учебе. Зимин вроде бы начал «гонять» с пакетом в одиннадцатом классе, а в сумку поспихали что-то садово-огородное.
В сумке сейчас были одни тетради. Было несколько тонких и пара общих. Все тонкие были всунуты в общие, никаких полиэтиленовых обложек на них не было.
Тут он вспомнил, что обложки тоже были «в падлу». Стали они таковыми сразу после того, как родители, еще как-то следившие за состоянием дел, отвалили окончательно. Так было у всех и произошло это пару лет назад. Соответственно, чтобы тонкие тетради не выглядели, как туалетная бумага, их пихали или в общие или в книги.
Далее Зимин обратил свое внимание на полку. Учебники стояли там. Плюс к ним была пара увесистых «литературных» книжек. Это была классика русской литературы и, соответственно, для курса литературы они и предназначались. Зимин снял с полки ту, что была потолще, повертел ее в руках и беззлобно выругался. Это была «Война и Мир».
Пристроив книгу обратно, он как-то неожиданно деловито полез в общие тетради, извлек тонкие и прочел то, что значилось на лицевой стороне каждой.
Над надписью «Тетрадь» было выведено название предмета, внизу, под разлиновкой для фамилии и класса были собственно имя и фамилия. Подписывать как положено также было «не в моде».
Увидев название предметов, он почувствовал, как рука сама тянется к полке. Словно это было механически отработано. Отчасти это было так - он собирал книги с утра, спросонья. Он в очередной раз вспомнил новую мелкую деталь из тех времен.
Взяв сумку по сложившейся в будущем привычке за ручку, не перекидывая ее через плечо, он направился к выходу. Грохнув металлической дверью, он вышел в вонючий подъезд, по-советски пропитанный испарениями не столько мочи, сколько вонью мусора, куча которого покоилась где-то на уровне первого этажа, там, куда вел мусоропровод. В последующие годы вроде бы нигде их не было, а где были - там их демонтировали. Еще один камень в сторону советских дизайнеров, строителей черт бы их побрал. Один такой строитель уже какой год дает просраться, причем всем - и заскорузлым коммунистам и вполне себе непричастным. Твердо и четко. Понимаешь.
Передразнив мысленно речь легендарного Ельцина, Зимин едва ли не в прыжках преодолел первый лестничный марш. Лифт он проигнорировал - он любил спускаться по лестнице пешком - впервые это вроде было бы на одной из работ, там офис располагался на высоком этаже, вроде седьмом. На работу на лифте. Уныло и туго. Обратно - пешком полубегом и весело. Оттого тамошние клуши, за пятьдесят, смотрели на него, тогда тридцатилетнего, как на вполне себе спортивного человека. В общем, был молодец.
Следующая лестничная площадка была усеяна шелухой от семечек. Тут он вспомнил, что вечерами в подъезде нередко кучковалось быдло, которое он обходил стороной и с опаской. Не подростки, а именно быдлота с подъездов. С этого дома и с других. Торчки там также определенно были.
Район был так себе, семья переехала сюда тремя годами раньше. Прошлый дом был в более симпатичном районе, и школа была там же. А потом заселились сюда. Этот район был построен вроде бы в семидесятые годы. Молодежный город, комсомольские стройки и все такое. Возможно, в те семидесятые и восьмидесятые все было посимпатичнее. В девяностые это деградировало в гетто с общагами и наркотой. Одна сторона дома выходила на своеобразную долину, занятую дачными участками с убогими домиками. На момент девяносто седьмого года большинство участков, располагавшихся поблизости к городским кварталам, было заброшено и с балкона то и дело можно было отыскать пару фигурок пацанов, дышавших через пакет. В сотне метров вполне себе могла кипеть дачная работа - мужичок с тяпкой, баба над грядкой и «жигули» у забора. Такая дачная жизнь.
В том своем школьном детстве Зимин смотрел на подобных сверстников глазами нормального солдата, киношного, из фильмов, готовящегося провести зачистку в пропащем, заведомом враждебном пункте. Только ничего он, понятное дело не проводил. При этом в своем таком отношении он был не один. Конечно, окажись у него в руках что-то из настоящего оружия и предоставили бы ему такую возможность, он бы ничего никогда не нажал бы, но если бы кто-то другой... Так или иначе, сам факт был красноречив.
Зимин дотопал до предпоследней площадки, той, где были разбитые тем же быдлом почтовые ящики, миновал площадку, куда выходил лифт и оказался перед металлической дверью, грубо сваренной и зиявшей парой прогаров. Лязгнув замком, он толкнул дверь и наконец-то оказался на улице.

Глава 3.
Солнце светило и грело. Уже успела проклюнуться трава, радовавшая глаз своим свежим изумрудным цветом. Зимин огляделся по сторонам и зашагал вперед.
Как минимум пройду у школы, а как максимум зайду в нее и осмотрюсь, - размышлял он.
Как вести себя там, вести себя так, чтобы выглядеть естественно он не представлял. Он и писать-то если не разучился, то отвык.
Трюки вроде решения задачки он может быть и осилил бы, но вот все остальное. Будь это какой-нибудь пятый класс, то было бы норм...
Однако от мысли, что его могло бы занести не сюда, а в более далекие временные дали, в этот самый пятый класс ему стало не по себе. Сейчас-то не подарок, а тогда. С другой стороны, тогда они жили в стром районе, а в оригинальном девяносто седьмом ему казалось что именно тогда было лучше. Дед по отцовской линии был жив, летом вся орава, включая дядьку и старшую двоюродную сестру, кучковались на даче, теперь обветшавшей и использовавшейся исключительно как огород. Школьнику было о чем скучать. С теперешних позиций Зимина те переживания выглядели, пожалуй, как если бы какой-нибудь взрослый из девяностых скучал по колбасе по два-двадцать. Неактуально и наивно, если не сказать резче.
Раздумывая о том, где, вернее когда было лучше, он не заметил, как по тропинке, по которой он сейчас шел, двигался еще кто-то. Вроде какие-то шаги сзади. Он уже хотел было оглянуться, посмотреть, не нужно ли пропустить торопящегося человека, как сбоку, слева кто-то нарисовался.
Здорово, - начал появившийся.
Это был пацан примерно того же возраста, может на год старше, по крайней мере выглядел он чуть крупнее. Одет был в подобающий ублюдочному типу тогдашней уличной швали спортивный костюм, вроде бы сильно несвежий. В отличие от классического образа гопника он был без кепки и он не был пострижен на лысо - волосы были растрепаны, словно он вылез из какого-то амбара, не иначе.
- Слышь? - продолжил «спортсмен» в ответ на молчание Зимина.
- Чего тебе? - привычно скривив лицо в презрительно-оценивающем взгляде ответил-таки Зимин.
- Как зовут, говорю?
- Юрец, - ответил Зимин, назвав первое имя, что пришло в голову.
По правую руку тем временем выплыл еще один, помельче.
- Слышь, Юра, тут такое дело, начал первый.
- Какое дело?
- У тебя есть штука?
- Тысяча рублей?
- Ну да, - уже чуть более раздарженно, очевидно, борзея, тем не менее сохраняя тон разговора двух равных ответил «спортивный костюм».
- Да конечно есть, - непринужденно ответил Зимин.
- Дай, а?
Судя по всему, в башке гопника вырисовывалась такая картина, что если он отнимет деньги, сохраняя такой вот спокойный, без угроз, тон, то это будет свидетельством его высокого гопницкого мастерства, не иначе. Свидетельсвом в его собственных глазах, ну и в глазах его мелкого сателлита, шедшего сейчас по правую руку от Зимина.
- Деньги нужны?
- Да, Юра, нужны, - ответил «спортивный», приблизившись и нависнув своим вонявшим дряным куревом рылом.
- Хорошо, что ты куришь и воняет примой, а то бы ты дышал своей гнилой пастью, - подумал Зимин и полез в карман.
Гопник выжидательно замер.
Тут Зимин дернулся в судороге и ударился лбом куда-то в переносицу «спортивного», в переносицу или чуть выше. Вообще он метил в лоб.
Последующие доли секунды сознание Зимина мучил один вопрос - что получится?
На удивление все получилось и получилось изящно - гопник просто упал в траву. Тут Зимин, выпустивший из рук сумку, развернулся и изобразил перед вторым какое-то движение, словно он азиатский боец, боец из фильмов, которые он никогда не смотрел. Это тоже сработало - второй попятился и отбежал метров на пять.
Такого трюка с ударом головой он никогда не проделывал. Если не считать того, что сломал в шутку фанерную стенку рассохшегося на открытом воздухе шкафа. Было это в студенческие годы, когда их, студентов, сняли с пары и отправили помочь вынести во двор кое-какую старую мебель, а потом разломать и погрузить все, что там было выставлено ранее, в пару «газелей». Тут же удар был таким, что в голове самого Зимина зазвенело. Какая-то неожиданно-высвободившаяся энергия спровоцировала самую настоящую судорогу, неконтролируемую судорогу, а уж о силе таких движений можно было только догадываться.
Первый продолжал мирно лежать в траве.
А что если он не поднимется? - обожгла мысль.
Ужасное предположение мгновенно заставило сознание выстроить картину, когда все это, вся эта новая жизнь рушится из-за какого-то ничтожного...
Ноги словно подкосились, а все тело стало ватным. Зимин снова бросил взгляд на гопника. Грудь того поднялась от глубокого вздоха, после чего пришла в движение рука.
Уставившись на продолжавшего стоять мелкого, Зимин обошел первого и встал у его головы, после чего склонился.
- Ты живой. Нет?
- «Спортсмен», скорее конечно бич, чем спортсмен, ничего не ответил, просто положил руку на лоб. Сам начал приходить в движение, пытаясь подняться.
Зимина окатила новая волна, на этот раз облегчения.
Банкнота, которую он нащупал в кармане, оказалась в пять тысяч. Это была светло-зеленая купюра, ставшая потом пятирублевой. Потом она, пятирублевка неожиданно появилась в середине двадцатых, но не стоила практически ничего. Достав ее и осмотрев, он убрал ее в другой карман и вытащил ворох остальных, выбрав две «пятисотки», непривычные, с флагом, аналогов в будущем не имевшие.
- Вот, - объявил он мелкому, на тот момент уже несмело подходившему.
Он вправду решил извинится таким образом.
Мелкий, смотревший все это время на своего друга, не проявил к банкнотам ни малейшего интереса и Зимин не стал настаивать. Нарочито спокойно, словно предоставляя им в любой момент окликнуть его, попросить задержаться, он убравший бумажки обратно, поднял сумку и двинулся прочь.
На душе было как-то весело. Никакого адреналина не было и Зимин это отметил. Даже дыхание было ровным. Учитывая те ужас от возможного содеянного и тут же последовавшее облегчение это несколько удивляло. Как бы странно это не звучало, но именно так, без нервов все было с собаками. С не то бродячими, не то, что было более вероятным, кем-то прикормленными - там, в сорок шестом они нередко бегали по ночной округе. Матерный крик, палка или камень и снова все тихо. И нервов ноль, хотя твари были способны искалечить и взрослого человека. А нервов ноль. Было в этом что-то животное - для собак наверно он был опасной ночной обезьянищей, неизвестно что способной выкинуть. Такое вот взаимопонимание.
Зимин недолюбливал собак и едва ли не ненавидел тех прекраснодушных субъектов, кто их прикармливал. Время от времени, идя по ночным тропинкам, да, именно так, он слышал торопливое шуршание, иногда сопровождавшееся тявканием - у них были свои дела. Громкий крик, полный интонаций ненависти, уж и сам не разобрал бы - искренней или имитируемой и стая реагировала - меняла темп, направление и прекращала излучать, то есть издавать звуки. Как правило, все обходилось без дополнительных действий вроде поднятия с земли палки или камня - это движение они прекрасно понимали, как и речь.
Зимин любил животных, но все эти собачьи стаи были исключением. Однажды зимой он шел дачной улицей и в свете фонаря заприметил, как пара псов суетится вокруг чего-то белого, лежавшего на укатанном снегу. Подойдя поближе, он увидел, что то был замерзший до полного окоченения труп щенка с выгрызенным боком. Псы не были какими-то оголодавшими - их прикармливал очередной великовозрастный обормот или несколько таковых. Тогда Зимин зарыл труп в сугробе, отдавая себе отчет, что его раскопают в два счета. А еще отметил про себя, что неспроста эти два вида так сблизились.

Глава 4.
Зимин шагал дальше, шагал длинной дорогой, которой в школьные годы никогда не ходил - так ходить он начал, учась в институте, когда уже никуда не торопился - то занятия начинались с обеда, то просто пару пропускал. По расстоянию путь до автобуса, таким образом, составлял как полторы-две автобусные остановки. По кратчайшему он был около одной - дом был вдали от ближайшего проспекта, и когда родители выбирали квартиру для размена, то сочли это плюсом - тишина и живописный вид. На деле в квартале было полно днищенских общаг и дело вряд ли окончательно выправилось даже со сменой поколений - в седьмом году родители все-таки съехали в центр и после Зимин посещал район крайне редко.
Сейчас, выбрав эту дорогу, он вроде как пытался окунуться в то время, которое было куда предпочтительнее, чем это. Окунуться в студенческие годы. Откуда-то со стороны высоченного деревянного забора, огораживавшего двадцатилетний, впоследствии снесенный долгострой, послышались мерзкие звуки - кого-то рвало. Какого-то, надо думать, пропойцу.
Долгострой был, как бы странно это не было, детсадом, советским еще детсадом, воде бы уже возведенным, с кровлей, но заброшенным в девяносто первом или около того. Уже сейчас из-за сплошного деревянного забора высотой в два метра торчали клены. Где-то в пятнадцатом году, вроде тогда, там уже высились березы высотой с трехэтажный дом.
Каким прекрасным «депо» это место было для всех разновидностей торчков и алкашей можно было только гадать, хотя пару раз, в десятых годах, он сам заглянул туда, за забор, по малой нужде. Такой был себе маленький кусок чего-то вроде «сталкеровского» Чернобыля - усеянное битыми бутылками разных лет советское бетонное крыльцо, беспощадно пробитое выросшими деревьями и поистине лесная тень посреди жаркого летнего дня. Никого тогда там не было, но то были другие годы, а сейчас... Опасное место. Хоть для школьника хоть для взрослого мужика, если в темноте. И все это посреди давно застроенного городского квартала.
Зимин оглядел двор, ограниченный панельными девятиэтажками. Поодаль мужичек советского облика, в куртке-штормовке, копался в моторном отсеке «москвича». Неподалеку от «москвича» стоял совсем уж раритет - ГАЗ-69 с брезентовым верхом. Все это согрело сердце Зимина, заставив его печально улыбнуться. Он зашагал дальше, к проспекту. Дальше был тротуар, такой же, как и во все времена, потом пятиэтажка и наконец-то выход на бульвар, вымощенный огромными шестиугольными плитами, давно просевшими вразнобой и местами раскрошившимися.
Впереди, там, где бульвар пересекал проспект, высился здоровенный широкоформатный рекламный щит с вращающимися призмами. Одна реклама была фирменным красным баннером «кока-колы». Еще той, оригинальной. Зимин несколько удивился, так как в его воспоминаниях такие щиты появились где-то после двухтысячного, хотя тут же вспомнил, что другой такой же щит был в центре, и как-то раз, проезжая в машине, он обратил папино внимание на него. Это было осенью, то есть в конце девяносто шестого.
Удивило другое - внезапность того, как нужное воспоминание, о котором он и не подозревал, всплыло в памяти. Определенно, сейчас он был не совсем тем человеком, что стоял на крыше и всматривался в зарево. Был другим не только в смысле тела, но и сознания. Однако раздумывать над этим он не стал, а, прибавив шагу, двинулся к остановке, попутно обратив внимание на топорный светофор, не содержавший никаких светодиодов.
Потом был автобус, «икарус» без «гармошки», и поездка на три остановки. Улицы были одновременно знакомыми и одновременно же не узнаваемыми. В будущем посреди перекрестка бульвара с другим проспектом стояла высоченная, вдвое выше девятиэтажки, решетчатая мачта. Это была никакая не вышка мобильной связи - ее установили пять лет назад, в сорок первом, через одиннадцать лет после тридцатого года, и поначалу выглядела она как чересчур большая мобильная. Обычные белые блоки и круглые тарелки скорее всего действительно отвечали за связь и интернет. Потом, пару лет назад, пошли слухи, что в городе вешают системы РЭБ. Год назад слухи перестали быть слухами и отчеты по установке систем РЭБ и ПВО стали предметом демонстрации достижений в официальных отчетах, в выпусках официальных СМИ.
Летом, в начале лета того, сорок шестого года, на вышку, как и на многие другие установили вращающийся радар, точь-в-точь как корабельный. Такие радары, с узкими антеннами отличались тем, что хорошо определяли расстояние и направление, но никаких отличий между целями с разной высотой они просто не могли обнаружить. Такова была физика антенн. Для морских судов это не было недостатком, здесь же сыграла роль дешевизна. Для точной локализации объекта была лазерная станция. Таких радарно-оптических систем посреди городов действительно стало появляться очень много.
Здесь же, в этих не то суровых, не то беззаботных девяностых здесь была воздвигнутая еще в советские годы стела с электронными часами вверху. Сейчас к ней прикрепили три рекламных щита, смотревшие в три разные стороны.
После перекрестка, где стояла, где в будущем стояла башня ПВО, автобус, натужно ревя двигателем, потащился в гору. Тут Зимин выхватил взглядом простецкую вывеску магазина «Приват ПК». Там они купили компьютер и туда как на паломничество ходили друзья-одноклассники. В магазине была обширная выкладка с игровыми CD-дисками. Впрочем, не только игровыми, но и музыкальными. Увидев вывеску, он опять почувствовал, как в сознание бесцеремонно ворвались какие-то воспоминания пятидесятилетней давности, ставшие вдруг до головокружения свежими - неделю назад они ходили туда втроем, и Зимин долго и задумчиво рассматривал обложку «комманд-энд-конквер».
- Как бы у меня башка не треснула от такого цунами памяти, - подумал Зимин и задумчиво оглянулся назад, туда, где была стела.
Часы показывали уже одиннадцатый час, но не они его интересовали. Он попытался воспроизвести в памяти ту башню, с корабельным радаром и коробками ECM-РЭБ, ломавшими и без того ущербный интернет.
Автобус постоял у светофора и подъехал к очередной остановке. Выходить надо было на следующей. Мимо проехала серебристая «девятка» с открытыми окнами и грохотавшей песней «на небе тучи». Сердце Зимина в очередной раз согрелось - песенка была и там, в будущем, и здесь. Обозначалось ощущение, что он скучал по тому, где жил, по будущему как бы несуразно это не было - во всех этих многочисленных легендах люди были готовы на все ради чудодейственного омоложения, а он...
Выйдя из автобуса, Зимин зашагал туда, где была школа. Дорог туда было несколько. По той, что он шел сейчас, он ходил три с небольшим или пятьдесят три с небольшим года назад, когда они жили здесь поблизости. За пятьдесят лет одни деревья выросли, другие были спилены, третьи и вовсе должны были появиться через годы. А вот дома-хрущевки не менялись. Их даже красили все время в похожие цвета не в пример тем случаям, когда унылые панельные дома раскрашивали в насыщенные тона.
Здесь общая картина не менялась, хотя ремонты были. Пройдя мимо редких автомобилей, припаркованных во дворе, он дошел до трансформаторной будки, стоявшей у входа на территорию школы. И опять в голову хлынуло.
На этот раз причиной были какие-то бессмысленные наполовину закрашенные и оттого нечитаемые надписи на стене будки. Проходя каждый день мимо них, он непроизвольно нет-нет, да читал абракадабру, хотя попытки их прочесть он оставил давно. Теперь прорвавшаяся память рисовала череду недавних понедельников и вторников девяносто седьмого, когда настроение было особенно унылым.
Подняв взор к синему весеннему небу, он остановился, пару раз глубоко вдохнул-выдохнул и огляделся по сторонам.
- Это просто кабдза, - сердито подумал он про себя, - Такой апрель хороший, ранний, а у него, у меня настроение такое, будто...
Он сплюнул, глянул на кирпичное здание школы и в очередной раз задумчиво замедлил шаг. Откуда-то послышались детские крики. Обойдя трансформаторную будку и оказавшись у самого входа, представлявшего собой проем в металлическом заборе, он увидел, как дети подметали тротуар и прилегавшую поляну. Это было со стороны пищеблока, за школой. Дети были класса... Да хрен их разберет, какие-то мелкие школьники, что-то среднее между первоклашками и лбами-выпускниками. Вообще сам Зимин и его класс наиболее активно привлекались к субботникам классе в седьмом-восьмом. В одиннадцатом тоже работали и не без охоты, но делали что потяжелее - раскидывали снег, долбили лед и таскали мебель.
Тут он спохватился, вспомнив, что сейчас он вроде как в десятом, а не в одиннадцатом.
- Да, учеба пойдет как по маслу, - глянув на окна классов, подумал Зимин, - Все пятерки мои будут.
Беззлобно поматерившись про себя, он вышел к главному фасаду и направился к широкой асфальтированной дороге, выводившей к крыльцу. Вообще все дети обычно шли по узкому тротуарчику, проложенному у самой стены - он же сейчас шел, как зашедший зевака, закончивший все это очень давно. Он когда-то так и проходил, и это было лет тридцать назад, или сорок. Да, скорее сорок. Потом лишние входы заварили, чтобы двор не был проходным. Вроде так.
Дойдя до крыльца, он остановился, словно перед ним был какой-то мемориал, окинул взглядом трехэтажный фасад сверху вниз, развернулся и зашагал прочь.
- Зимин, куда ты направился, у тебя сегодня контрольная! - развлекая себя, вообразил он крик какой-нибудь училки, которая должна была бы кинуться ему вдогонку.

Глава 5.
Выйдя в устроенные в заборе и вроде бы вечно распахнутые ворота, он оказался на широкой пешеходной дорожке, по одну сторону ограниченной непролазной полосой кленов, а по другую повторяющимися дворами поставленных под углом «хрущевок». По старческой привычке он начал высматривать в кленах место, где можно было сходить по-малому, да так, чтобы прилично, чтобы с пятиэтажек не было видно. И такое место он высмотрел.
Уже в процессе он начал размышлять, что в школьные годы он никогда бы так не сделал, тем более что особо-то и не хотел, но он все-таки был из будущего. И для почек полезно. Ну вроде бы полезно. Во всяком случае, не вредно.
Дальнейший ход мыслей вывел на то, то пора бы уже зайти в магазин, ну или найти ларек. Вообще он изначально, еще собирая портфель, подумал о этом, оттого и сгреб в карман все свои тогдашние сбережения в виде неденоминированных бумажек и еще залез в жестяную коробку из под кофе, куда складывали как совсем уж потерявшие ценность ельцинские монеты по двадцать или пятьдесят рублей, так и бумажки до пятисот или около того. Пятьсот рублей потом превратились в 50 копеек, а поездка в автобусе стоила сейчас, весной девяносто седьмого, семьсот рублей. Требования гопников таким образом можно было рассматривать как довольно скромные, как и сумму компенсации за «хедшот», которую перепугавшийся Зимин предложил и так и не дал. В автобусе он тоже не платил, потому что не было кондуктора, а водитель ничего не объявлял, хотя вроде бы в таких случаях и тогда платили водителю. Всего с собой у него было чуть более тридцати тысяч, это был доллар после того дефолта, после девяносто восьмого и долларов пять сейчас, в девяносто седьмом.
В сорок шестом году пять долларов не были той суммой, на которые можно было бы нормально поесть. Купить какой-нибудь чебурек плюс попить - это да, но не так чтобы разгуляться. То место, куда он направлялся, было в километре, может чуть меньше, и там всегда, едва ли не с советских лет, был продовольственный магазин. Потом, в будущем, магазины исчезали и появлялись, но площади, располагавшиеся на первом этаже пятиэтажки, никуда не девались и не пустовали.
Зимин привычным движением полез в карман куртки, куда он обычно клал телефон. Телефона не было. Скривив рот, он выругался. Теперь не будет никакого телефона и никакого интернета, даже национального. И негде будет посмотреть ни карту города, ни транспорт.
Дорога была живописной. Солнечный свет, проходивший через ветки деревьев, высаженных во дворах, трепетал на ровном, не знавшем автомобилей асфальте. Машинам здесь было не разгуляться - во дворах были лишь тупиковые рукава-заезды, а ближайшая мало-мальски оживленная улица была в полукилометре, ну может чуть меньше. За кленами теперь, по ходу тротуара, был не двор школы, а гаражное хозяйство, но забор с сеткой и зеленая полоса преграждали сюда путь как машинам, так и имевшему обыкновение лазить среди гаражей отребью.
Зимина вдруг охватило такое чувство, будто он сейчас идет в один конец, раз и навсегда, и снова ходить по этой округе изо дня в день ему не понадобится. Сейчас он обойдет не изменившимися за годы тропами и придет в такое время, где его все будет устраивать. Лет на пять вперед, а там все и устроится, сложится по-другому... Заграницу поедет, и потом...
Тут же все эти устремления в далекие заграничные дали показались ему довольно-таки неуместными, если не сказать странными. Не то чтобы он желал бы сейчас выстроить карьеру образцового... понятно кого, но определенно имело место своеобразное головокружение от всего произошедшего - судьба уже преподнесла ему неслыханный дар, а он после еще и дальше губу раскатал. В добавок ко всему, если смотреть сейчас на теперешнее свое положение исключительно рационально, хладнокровно и практично, то с проблемой давно похеряных школьных знаний нужно было что-то делать. После института подобных вопросов просто не возникло бы, но он попал сюда, в девяносто седьмой.
Оглядевши умиротворяющую округу, он словно стряхнул все раздумья, решив, что важно то, что здесь и сейчас, что сейчас-то нужно именно жить одним днем, как бы легкомысленно это не звучало. Уж потом, через неделю собраться с мыслями...
Дальше с тротуара следовало свернуть и пройти через один из дворов с этими поставленными под углом домами. Все здесь было также, как и в десятых и в двадцатых и позже. Сейчас здесь, правда была одна деталь - чисто советские столбы, сделанные полностью из бетона - бетонным был не только сам столб, напоминавший сужающийся кверху карандаш, но и полуметровая консоль, на которой висел фонарь. Опять сознание колыхнуло встречной волной тех воспоминаний, и это не было тем, что можно было охарактеризовать как нечто приятное. Все указывало на то, что он не был просто самим собой, человеком из сорок шестого года, каким-то чудом помолодевшим и словно на машине времени перенесшимся сюда. Все было сложнее.
Та мозговая «пост-простудная ишемия» вроде бы отступила, но новая напасть в виде накатывающей памяти хоть и не была чем-то, доставлявшим дискомфорт постоянно, но она была чем-то, доселе не случавшимся и уж точно чем-то никем неизведанным. Уж ни у кого не спросишь, - «А чего у меня память как-то лихорадит? Сам-то я если что из сорок шестого года. Меня ядерной бомбой вроде бы убило, точно не скажу».
Тропинка вывела на тротуар, шедший вдоль двухполосной дороги, по которой сейчас машин ездило не больше, чем в последующие десятилетия их ездило бы ночью. И примерно столько же, сколько в сороковых. Здесь, правда, не было ни тех велосипедов, ни самокатов. Впереди прогрохотал трамвай, выходивший из упадочного ныне и в будущем района, отведенного под легкую промышленность и двигавшийся в частный сектор.
Первый этаж хрущевки, тот, что был сплошной витриной, был сейчас весь завешан баннерами с рекламами сигарет, колы и пива. Он в общем-то всегда был в баннерах, растянутых за стеклами, но рекламируемые товары были другие - эти стало нельзя. Вдобавок, эти баннеры были все сплошь англоязычными, очевидно, втупую завезенными, а не разработанными местными дизайнерами, которых, скорее всего, пока и не было. В школу ходили наверно еще. Зимин какое-то время, пока подходил, поразглядывал рекламу. Ничего такого, что резануло бы глаз, он не усмотрел.
Потом он дернул дверь магазина. Это был никакой не супермаркет - здесь торговали из-за прилавка. Денег хватило на литровую банку «FAXE» и пачку сигарет. Возраст здесь не спрашивали и показать паспорт не требовали - это были девяностые. Продавщица была крашеная блондинка лет тридцати. Такого, как бы сказать, советского вида. Не в каком-то плохом смысле, а именно как в фильмах. В глазах Зимина-школьника это была просто тетка, перед которой вдобавок ко всему было бы довольно не ловко - все-таки покупал не что-то, а сигареты, да еще и пиво.
В глазах же стоявшего сейчас перед прилавком это была мало того что молодая девка, так еще и ввиду этой своей экзотичности почти что иностранка. Экзотичная иностранка.
- Отличный день сегодня, да? - вертелась на языке фраза, которая со стороны дрищеватого пацаненка в адрес «Наташечки», как он уже успел мысленно назвать ее, прозвучала бы, надо думать, более чем странно.
- А у вас есть «ягуар»? - быстро сообразив, начал он, укладывавший на тот момент большущую банку «FAXE» в сумку-портфель.
- Что за «ягуар»? - тоном, чем-то напомнившим собирательный образ училки, поинтересовалась «Наташечка».
- Напиток такой, он в пол-литровой банке. Там алкоголя чуть-чуть совсем и витамины. И кофеин. Это даже полезно. Полезнее, чем пиво.
Несуразность, про «полезнее, чем пиво», он добавил умышленно.
- Полезнее чем пиво? - чуть повеселев переспросила продавщица.
- Ну в том смысле что не вредно. Витамины и кофеин. Называется «Ягуар». Черная такая банка.
- Нет, «ягуара» у нас нет.
Зимину отчего-то показалось, что само название было ей знакомо. Это было еще и лучше - так в ее глазах он не выглядел бы чудаковатым выдумщиком.
- А в Москве он в каждом ларьке. Недавно появился, - продолжил Зимин, поднимая уже застегнутую сумку, - Очень хорошая вещь.
- С Москвы что ли? - с каким-то сомнением в голосе спросила «Наташечка».
- Нет, у меня бабушка там. А сейчас вот школу прогуливаю вовсю - лето начинается, - продолжил он, вроде как оглядывая витрину.
При всем при этом он отдавал себе отчет, что в глазах этой «Наташечки» он, надо думать, выглядел странновато, излишне разговорчивым, но сейчас он задался целью вызвать какой-никакой эмоциональный резонанс и вроде бы это удавалось. Без всякой задумки, без всякой цели, просто так. Кроме того, она была первым человеком отсюда, из прошлого, с кем он хоть как-то завел разговор. Это если не считать тех гопников, но там и разговора-то не было. Сейчас же на душе стало как-то уютно, словно он был самим собой, а никакой не химерой прошлого и будущего. Дело было даже не в том, что «Наташечка» ему приглянулась, а том, что он с кем-то разговаривал. Определенно, молчание и как следствие брожение ненужных мыслей в голове не было его другом, хотя в будущем это молчание было естественным состоянием.
- Не рановато ли? Апрель на дворе, - со взрослым укором бросила вслед продавщица в ответ на слова о том, что начинается лето.
- Да нормально, - обернувшись просиял Зимин, - мы вообще на Украину уезжаем. Там вся эта школа не нужна, - продолжил сочинять он, теперь упивавшийся самим фактом того, что здесь ни у кого не возникнет и мысли связать это услышанное с таким понятием, как война.
- Здравствуйте! Это еще почему? Почему там школа не нужна?
- Не знаю. Так говорят, - ответил Зимин и, едва не поклонившись, вышел в отдернутую дверь.
Да-а, дела-а... - вполголоса произнес он, подходя к светофору. Такому же, как и все здесь, советскому, с цветным стеклом.
Дальнейший путь был намечен в тот самый упадочный промрайон, терявший свои корпуса и склады от десятилетия к десятилетию. При всем при этом жилым он не стал - на месте всех тех швейных цехов и складов возводились новые строительные склады, коробки торговых центров и прочее подобное.

Глава 6.
Зимин шел прочь из города, хотя до настоящего чистого поля было топать и топать. Километров пять если не больше. Да он туда сейчас и не собирался. Менее чем в часе пути пролегала железная дорога - одиночная ветка без электропровода, пробегавшая от западной части города на восток и далее на юг, к реке, где был на данный момент не то работавший, не то заброшенный гравийный карьер. За все годы он несколько раз приходил в запустение и оживал. На своем двадцатикилометровом протяжении железнодорожная ветка проходила мимо многочисленных складов, предприятий и совхоза, раскидывая к ним, где работавшие, где затерянные в дикой зелени ответвления.
Сейчас он не без интереса глазел по сторонам, осматривая округу. Одна вывеска на складе стройматериалов продержалась до десятого года, когда он ездил здесь на работу, одну из многочисленных смененных. Вот девятиэтажный АБК завода, еще с чистыми стеклами, не заброшенный. Даже часы с табло из ламп накаливания, установленные на самом верху, еще работали.
Опоры ЛЭП, стоявшие то тут, то там, не менялись со времен смутно вспоминаемого детства до самого сорок шестого и возможно простоят и дальше, если ударная волна их не свалила. Время от времени их подновляли, окрашивая то чем-то вроде серебрянки, то просто светлой краской. Сейчас они были в серебрянке - в эти поругаемые за разруху девяностые тоже что-то да делали. Как бы то ни было с этими ЛЭП, но в масштабах его, Зимина жизни, можно было сказать, что эти мачты и башни были стары как мир. Про железку, к которой он направлялся, такого сказать было нельзя - к большому разочарованию, надо думать, не одного Зимина, они, железнодорожники, заменили удобные для ходьбы деревянные шпалы бетонными. Сами по себе те тоже были ничего, но наваленный как попало щебень, наваленный и на шпалы, то и дело попадал под ноги и норовил попортить обувь. Сейчас этого не должно было быть. Как не было многих домов-муравейников, возведенных в двадцать первом веке. В этом смысле Зимин был тем еще врагом прогресса и разрастания городов в частности.
Железка встретила запахом креазота и негромким звонким стуком - такие раздавались раз в минуту или около того, когда рельсы разогревались на солнце. Зимин закрыл глаза, вдохнул почти что летний воздух и почувствовал приятное головокружение. Потом открыл глаза. Убегавшие на запад рельсы подрагивали вдали - играл разогреваемый весенним солнцем воздух.
Машинально оглянувшись в противоположную сторону, туда, где был перекинутый через уже пригородную магистраль мост, он ступил на шпалы. Тут его охватило чувство, что сейчас уже две тысячи десятый, или одиннадцатый. Тогда он прохаживался досюда во время обеденного перерыва, нередко опаздывая минут на десять.
- Президент Медведев посетил штаб-квартиру Эппл и протестировал подаренный ему смартфон, - вслух проговорил он новость тех времен, желая усилить впечатление.
Впрочем, он изначально отдавал себе отчет, что с айфоном он промахнулся, и то был год восьмой или девятый, а не одиннадцатый. В десятом была занимательная размолвка с Беларусью. Вроде из-за каких-то таможенных пошлин на молочные продукты. Ну формально, на самом-то деле кто его знает. На пару месяцев Россия, российские СМИ начали выступать с поистине западных позиций, клеймя Лукашенко как диктатора. К началу зимы про это никто не вспоминал. Зимин запомнил и сейчас отчего-то тоже вспомнил.
Пройдя с полкилометра, он дошел до стрелочного перевода, уводившего немного ржавую, но судя по всему использовавшуюся колею в полосу тополей и далее в склады. Здесь-то он и решил притормозить. Поставив сумку на шпалу, он в очередной раз полез в карман за телефоном, после чего точно так же как и в первый раз выругался. Еще вспомнил неплохую «моторолу», которая была у него в те годы. Плоская такая, в алюминиевом корпусе. Надо будет снова такую купить...
Проведя рукой по рельсу, он на мгновение задумался, но сразу же сообразил и полез в сумку.
Тонкая тетрадь, попавшаяся под руку, была по физике. Разворот был уже заполнен, а для задницы, даже в том, то есть в этом возрасте, одного тетрадного листочка было маловато. Он уже хотел было выдрать нахрен теперь не нужный ему двойной лист из середины, но в последнее мгновение помедлил, и тетрадка осталась в целости.
Общая тетрадь, в которую физика была вложена, была исписана какими-то сочинениями, но судя по надписи на внутренней корке, это была история. Он вроде бы помнил, что у него была мощная девяносто шести листовая по химии и была она темно-синяя, а эту так и не вспомнил. Разворот этой также был исписан. Пролистав тетрадь взад-вперед он мельком углядел основную нить писанины. Тогда они проходили... Весь этот стимпанк. Девятнадцатый век и начало двадцатого. Вначале весь мир, во второй половине года Россию и революцию.
- Не институт, зачет по ней не сдавать, - решил он и выдрал середину.
Будь у него сейчас, в этом времени телефон с ютубом, то по этой истории он уделал бы саму историчку, но телефона и ютуба не было.
- Почерк-то какой дебильный, - проговорил Зимин вполголоса, перелистывая тетрадь уже устроившись на рельсе. Вообще отчего-то теперь его тянуло так вот проговаривать вполголоса, словно рядом кто-то был, но внимания такой мелочи он сейчас не придавал.
Что касалось почерка, то это был обычный небрежный пацанский почерк. То, что вызвало раздражение, заключалась в том, что буквы хоть и нехотя, но были соединены как учили еще в первом классе. В институте он уже в первый год писал все буквы исключительно раздельно, и не только он. Конечно, совсем не так, как это было необходимо на чертежах, писал коряво, но все эти пережитки школы в виде этого детского написания были искоренены.
Зимин достал из сумки запотевшую банку и открыл ее. Пиво дало в голову с первых глотков и это было потрясающе. Определенно дело было в состоянии молодого организма, ко всему не переживавшего все эти совершенно ненужные тренировки алкоголем, которым нещадно подвергали себя некоторые сверстники из этих времен. Вроде тех приматов, что захотели тысячу рублей. Что до Зимина, то пару раз они на троих, подумать только, распили две пол-литровых банки пива. Это было в первый раз. Во второй так же втроем купили этот вот FAXE. Отчасти под влиянием воспоминаний о том событии Зимин и сделал свой выбор сегодня. Первый раз был осенью этого десятого класса, второй под новый год. В общем можно было сказать, что они были молодцы и подсаживаться на алкоголь не торопились.
Зимин мечтательно глянул в небо и потянулся в сумку за сигаретами. Первые затяжки дали в голову так, словно он выпил уже не одну полуторолитровку и выкурил пол-пачки.
- Ну и дела, - пробормотал Зимин, туша недокуренную сигарету о шпалу.
Вдали послышалось завывание дизельного двигателя, вернее так выли вентиляторы тепловоза. Маневровый ТЭМ-2 тащил состав гулко грохотавших пустых вагонов. Зимин поднялся и встал поодаль от путей, хотя вроде бы он по привычке глянул на стрелку еще когда заходил сюда.
Действительно, было бы очень досадно сейчас получить «удар поездом», когда вся жизнь впереди. Поезд не ядерная ракета и хрен его знает...
- Может не поступать никуда, а выучится на машиниста и ездить себе, - промелькнула в голове довольно несуразная мысль, которую он тут же отогнал.
Как было нужно поступить на самом деле, он даже не обдумывал, он просто это знал. В две тысячи девятом году или около того появится биткоин, и он купит несколько флешек и, наверно, жестких дисков. И, скорее всего, поспекулирует частью, а не будет просто ждать. И к середине десятых он уже купит дом у моря, или квартиру у моря. Заграницей. В Болгарии или в Греции, или еще где. Не в середине десятых, так до двадцатого, до коронавируса. Надо только дотянуть до этого времени. «Вот и все ребята», как говорили в старых диснеевских мультиках в конечной заставке. Надо только дотянуть. А там что... А там он, может быть, купит кучу CNC станков как у тех технарей-ютуберов, и будет делать всякие интересные штуки. Хоть этот вот тепловоз в соответствующем масштабе и с работающим дизелем. Разобраться в этих станках и их программировании виделось ему куда более легкой задачей, чем выполнение этих дурацких упражнений из тетрадей, что были в сумке. Он и разбирался и не без успеха. Только не в дорогущих станках, а в том, что позволял обычный компьютер ну и скромная мастерская. А теперь все будет по-другому. Надо только дотянуть, - в очередной раз повторил он, шагая по деревянным шпалам уже обратно, к стрелке.

Глава 7.
Обратная дорога проходила совсем по другому маршруту. Пройдя километров пять, если не больше, допив-таки пиво и даже проветрившись, он вышел к другому району города, на улицу с убитым асфальтом и опять же трамвайными путями. Ботинки основательно запылились и из коричневых превратились в совершенно матовые. С этим надо было что-то делать. Хождение по траве особо ничего не изменило. Дождавшись автобуса, он протиснулся в толпу и пристроился у заднего окна. Это был тот легендарный советский «ЛиАЗ» - сейчас едва ли не половина всех автобусов были ими. Ну, может быть треть. В десятом году это уже была такая экзотика, что увидев такой на улице, он потом рассказывал про это приятелям.
Автобус двигался к центру, и толпа все пребывала и нажимала, хотя это был вечер и все должны были ехать из центра. В эти времена, выходит, все было чуть по-другому. Тут он почувствовал мерзкий запах перегара. Не какого-то не особо заметного, как в будущем. И не того «ягуаровского», как в молодости, хоть и тошнотворного, но какого-то цивильного что ли, нет, сейчас это был настоящий, советский.
Зимин пришел к выводу, что не пройдись он и не проветрись, останься до сих пор не протрезвевшим, ему бы сейчас стало нехорошо. Все же люди прошлого несколько отличались от общества будущего, тоже имевшего свои заскоки.
Сделав нужную пересадку, втиснувшись в троллейбус, он еще с полчаса протрясся по избитому асфальту проспекта. Плюсы все-таки были - в городе практически не было пробок. Конечно, на светофорах стояли, особенно в центре, но в сравнении с последующими десятилетиями это было как за несколько часов после пика, не как ночью, но вечером, в девятом часу или около того. Все портили разве что нерасторопные советские грузовички и самосвалы, которые редкостью здесь не были.
Когда он подходил к дому, небо уже окрасилось в предзакатные тона, с избытком желтого. Еще он зашел в аптеку и купил копеечного цитрамона, две таблетки которого заметно приободрили. Дт того, выйдя из транспорта, он почувствовал, с запозданием почувствовал, как пропитался дымом, растворенным а воздухе весенним дымом от горевшей где-то травы. Такое бывало после и во время весенних выездов на дачу, но не после школы. Впрочем, это было мелочью.
Свой двор, ограниченный с трех сторон здоровенным L-образным панельным, где он жил, и домом поменьше, повторял в своей конфигурации тот, что он проходил утром, только здесь вместо долгостроя был работавший детсад. Двор кипел своей жизнью - мужички возились у своих убогих автомобилей, какая-то тетка развешивала ковры. Еще пара обормотов лет под тридцать выгуливали своих кобелей, тех, что сообща с другими своими собратьями без малейшего стеснения изгадили газон или то, что им считалось. Из какого-то открытого окна или балконной двери играла музыка. Это был русский рок, что могло свидетельствовать о каком-никаком вкусе и интеллекте, но с тем же успехом могло и не свидетельствовать, и музыка могла нестись из самого настоящего наркопритона.
Поодаль от тропинки была устроена скамейка, рядом с которой был каркас от того, что было когда-то столом. Тем, за которыми в киношках сидели мужички с домино. Лавка была занята группой из пяти нищеватого вида пацанов, явно не вполне добропорядочной компанией. На расстоянии в полтора десятка метров он попытался высмотреть в группе тех двоих, но вроде бы там их не было. Когда расстояние сократилось, он просто двигался с равнодушным видом. Кто-то что-то рассказывал кому-то с характерным дегенеративным тоном и матерками. Вроде бы, такие тут нередко собирались, но какой-то угрозы от них не исходило - все же двор был полон людей, возможно их же отцы были среди этих людей, а в темное время суток он, тогдашний Зимин, здесь не шлялся. Зима была не в счет - зимой тут было не разгуляться.
Зайдя в по-прежнему вонявший тухлым мусором подъезд, он услышал отдаленный гул человеческих голосов - это определенно была та шушера, что засрала этаж, что был ниже его площадки. И как только он ухитрялся проходить мимо их всех?
- Баллон что ли купить и вытравить их? - прикинул он в уме, вызывая лифт.
И тут же отверг идею, как полностью несостоятельную - уж после такого дела точно будут какие-нибудь последствия, может и от взрослых.
Доехав до своего этажа, он вышел, достал ключ и открыл первую дверь, отделявшую так называемый карман от подъезда. Потом открыл свою и вошел в коридор. Мать, находившаяся на кухне, выглянула и ушла обратно.
- Тебе Влад звонил только что, - объявила она.
- И что сказал?
- Что сказал! Тебя спрашивал. Что он должен был сказать?
- Я перезвоню.
Самым удивительным сейчас было то, что никаких эмоций все только что произошедшее у него не вызвало. Он разговаривал с матерью так, словно был тем пацаном из девяносто седьмого года. Ну да, сегодня он прогулял школу, но мать он видел каждый день, а все что ему сейчас нужно, это замять неловкость с позвонившим одноклассником, которому, очевидно, хотелось знать чего он, Зимин, сегодня не явился.
В эмоциональном плане он сейчас не был человеком из сорок шестого года. Словно в голове переключился какой-то невообразимый по своей сложности и эффективности коммутатор.
- А как Он?
- А что Он? Спит себе, чего ему, - послышалось с кухни.
Так, словом «Он» Зимин и Мать не сговариваясь называли папу, когда он совершал очередное свое похождение. Зимин и сейчас бы, со своей обновленной «химерной» памятью не сказал бы, откуда это пошло. В нормальных обстоятельствах Зимин обращался к нему «Батя», и папа, со слов матери был этим вроде как не вполне доволен. Но когда много позже Зимин стал называть его исключительно «папа», то это деморализовало его куда сильнее.
То, что папу Зимин начал называть именно папой, пошло все оттого же, от папиных загулов. Это было в те годы, когда на слуху была программа «Окна». Та, что была с Нагиевым, не политобзор сороковых. Вроде бы он, Зимин оканчивал свой пятый курс. Тогда он уже воспринимал папины похождения как данность, не обязывающую нервничать и быть на взводе. Однако мать и сестра придерживались другой линии поведения – психовали как и раньше. И вот, придя домой, Зимин взялся прикалываться, что их семья вполне может выступить в «Окнах». Сели бы на диваны и рассказали бы, что да как. Нагиев с микрофоном по студии походил бы. А когда все они закончили бы свои рассказы, Нагиев приглушил бы свет, встал у своей лестницы и сказал бы: «А сейчас мы выслушаем противоположную сторону. Встречайте, папа».
Он, Зимин, и интонации Нагиева изобразил. Так это и вошло в обиход. «Встречайте, папа».
Разувшись, Зимин направился в свою комнату, поставил сумку и пошел мыть руки, попутно раздумывая, что делать дальше. Однако быстро нашелся, возможно часть памяти из прошлого, то есть теперь настоящего, помогла. Он направился в зал и включил телевизор. Папа теперь спал в комнате, которую раньше занимала старшая сестра, уехавшая учиться аж в соседнюю область.
По первому каналу, который сейчас назывался ОРТ, а в сороковых был переименован в «Центральное Телевидение», шел какой-то бразильский сериал про хрен знает что. Зимин помнил большинство, начиная с «Марианны, которая тоже плачет», потом «Марии», потом «Розы», которая тоже Марианна, но те были Мексиканские. Потом была Бразильская «Тропиканка» и она была живее и веселее хотя бы тем, что там часть действия проходила на открытом воздухе, а не в павильонах. Потом был бразильский сериал про двух сестер-близняшек, которых все путали, а потом еще какая-то хренотень, где одна из этих сестер, то есть единственная из них, актриса-латиноамериканка, играла мамашу семейства, где был вроде как чокнутый сынуля лет двадцати, имевший обыкновение строить всей семье козни и еще ржать изображая злодея, бреясь перед зеркалом. В конце он исправился. Подробностей Зимин и сейчас несмотря на полутораминутные старания не вспомнил, возможно смешав несколько сериалов.
Сейчас же шла совсем непонятная байда. Скорее всего, дело было в том, что в этом возрасте он перестал не то что смотреть, а следить за этим сериалами - сестра уехала, а родители охладели к этим мыльным операм еще на «Марии» или «Розе».
- Пельмени скоро будут, - послышалось с кухни.
- Ладно, - ответил Зимин и потянулся к пульту, чтобы переключить канал.
На второй кнопке, на РТР была какая-то унылая документалка про советское кино, может про какого-то артиста. На третьей, занятой по большей частью местным вещанием и обрезками канала «TV6-Москва», шел клип Эйс-Оф-Бэйс. На четвертой кнопке был какой-то второсортный американский фильм с гнусавым переводом. Зимин щелкнул на пятую и тут во весь экран показался Киселев. Не то, что потрясал умы, начиная с десятых и далее, а тот, что эмигрировал, и ни куда-нибудь, а в Киев. Внизу экрана ожидаемо был логотип НТВ.
Поглядев с пару минут на диковинное зрелище, Зимин снова вернул на ЦТ, то есть ОРТ и двинулся прочь из зала, поначалу направившись в свою комнату, но свернув на кухню, снова поразившись этой своей бессердечности, которую включил неведомый коммутатор.
Зимин же из девяносто седьмого года не пошел бы на кухню, потому что мать не любила, когда ей мешаются - посреди кухни стояла табуретка с тазиком и дуршлагом. Так она делала из молока самодельный творог, который, конечно же, кто бы сомневался, был лучше магазинного. Зимин не ел ни тот ни другой.
Все же он вошел на кухню, обошел табуретку и встал у окна.
- В школе как дела? - послышался такой естественный вопрос.
- Нормально, - ожидаемо ответил он.
Это было уже то время, когда все вопросы про школу этим и заканчивались. Вроде бы даже родительских собраний не было. А вот два, ну три года назад у него могли проверить тетради и даже заставить правильно вести этот дневник. Жопа, что говорить!
Он глянул в окно, на зеленеющий двор, оранжевый «москвич» и лавку с по-прежнему сидевшими на ней пацанами.
- У нас сегодня, - неожиданно начал он, вспомнив только что виданного Киселева-преступника, - У нас сегодня в «первом классе» военный приходил.
«Первым» он называл класс «А» и мать это прекрасно знала. Это он вспомнил только что.
- Военный приходил и митинг провел. В форме и в погонах, все как надо.
- Вот же сволочи! - довольно эмоционально процедила в ответ мать, - Мало им еще! Сам-то небось в Чечню не торопится.
- К нам, говорят, тоже могут прийти.
- Придет, так ты прогуляй. И ничего никому не объясняй, понял?
- А я его «на» пошлю, - изобразив озорной ребяческий тон, ответил Зимин.
- Если бы, - с каким-то грустным бессилием ответила мать, - Если бы это так и было...
Зимин оторвал взгляд от двора и устремил его вдаль.
Состоявшийся только разговор был потрясающим, потрясающим в смысле удивительности. Все дело было в том, что потом была «несправедливо подвергшаяся бомбежке Югославия», хотя если быть точным, то конечно же Сербия. Потом все по вполне определенному сценарию - «один народ», «русский язык», «освобождение русских из-под власти «этих», «Не смей говорить плохо про...», «Эти города наши», «хорошо наши ударили». И это от вот таких взглядов. Зимин и сам «переобувался», как и многие, но не так и исходя из совсем другого. Что же касалось папы, то до всего этого «драйва» он не дожил.
Зимин направился в свою комнату, где стены вовсю были раскрашены светом закатного солнца. Окна квартиры выходили по обе стороны дома. Зимин глянул в окно балконной двери, полюбовавшись картиной, и уселся за стол, потом полез в сумку и достал содержимое - тетради и книги. Когда-то это нужно было начать.
Первой была тетрадь по истории. Та, из которой он выдрал двойной листок. Почитав минут пять немного непривычные каракули, он пришел к окончательному выводу, что тратить время на эту ерунду не стоит. Мало того, в свое время он достаточно наслушался ютуба и, хотя это было достаточно давно, мог без труда поболтать на эту тему. Дат и конкретных сценариев конкретных событий он не помнил, но мог свободно поразглагольствовать, а не выдавливать из себя вроде как заученные, а на деле плохо заученные формулировки. Поразглагольствовать в любую сторону, хоть за революционеров, хоть за реакционеров, делившихся в свою очередь на целый набор фракций, от благонадежных монархистов до всех тех белых, эсеров и черносотенцев.
Тетрадь была пристроена на полку.
Следующей была математика, вернее сказать алгебра. И это был настоящий баттхерт. Как разобраться во всем этом он сейчас не представлял. В отличие от очень многих, он вплоть до тех своих лет, до старости, прекрасно помнил смысл всех этих штук. Помнил, что интеграл, которого здесь, кстати, не было - это площадь. Он даже знал, что эта площадь, то есть интеграл, может быть и на криволинейной поверхности, а может и вовсе быть объемом. Он знал, что производная, которая здесь, в тетради, как раз и была - это скорость изменения графика и понимал, что в физике скорость - это производная от расстояния по другому параметру - времени, а ускорение - это производная от скорости. Правда, это уже была вроде бы не школьная физика. Все это он знал и помнил даже на момент вчерашней - не вчерашней ночи, когда прилетели ракеты.
Здесь, в тетради, были примеры - выражения длиной во всю стоку, и это было только задание. Дальше он-подросток каким-то образом преобразовывал эти заклинания во что-то другое и в итоге что-то более короткое, хотя и не всегда. Это был баттхерт в чистом виде.
В начале тетради, сорока восьми листовой общей тетради, были тригонометрические извращения, сплошь окружности, развернутые в синусоиду. Что это и почему они так разворачивались, ему сейчас было прекрасно понятно, но помимо графики опять же были проклятые выражения, придуманные в качестве заданий не иначе как каким-то заскорузлым дедом-профессором с серпом и молотом в голове.
Зимин вздохнул, отложил тетрадь и взял тонкую, ту, из которой в самом начале хотел выдрать лист под задницу. Это была физика. Здесь все было попроще. Хотя весь этот так называемый математический аппарат у физики был неотъемлемой частью - дело было общеизвестное, но в школьной версии самой сложной штукой было просчитать треугольник, причем прямоугольный. То, что там не было ничего критически труднопреодолимого, он и так помнил, в чем и убедился.
Пельмени были притащены сюда же, за этот ученический рабочий стол. Он даже успел ляпнуть на открытый учебник и на тетрадь. Судя по тому, что до этого они были чистыми, молодой Зимин или был половчее или не ел за этим столом. По крайней мере, не ел здесь что-то серьезное.
Солнце скрылось за горизонтом и наступили сумерки. Весенний дым не то от многочисленных костров, не то от горящей где-то травы, стелился над землей многочисленными, переходящими одно в другое покрывалами, вроде даже чуть колыхавшимися от ленивых движений воздуха, которые и ветром-то назвать было нельзя.
Зимин из будущего пошел бы в магазин, купил пива и сигарет и пошел бы гулять по пригородной округе. Сейчас он так не мог. И не потому, что только что был оттуда, с улицы и с мощной прогулки. Сейчас там наверняка приходит в оживление всевозможная нечисть. А еще мать очень сильно удивится. И завтра надо будет рано вставать и идти в школу.
Тут он вспомнил, что его уже вызванивали. Скорее всего, да не скорее всего, а точно, приятелям-одноклассникам просто захотелось узнать, чего его не было. Ни кто из них не был настолько тупым, чтобы позвонить и напрямую спросить - в этом смысле все они понимали такие тонкости не хуже его самого из будущего, и ничего лишнего не сболтнули бы. Даже иные взрослые из того же, ну из более раннего будущего в сравнении с ними вели себя как неразумные дети. Это было хорошо. Однако, завтра нужно было если и не пойти на уроки, то пробраться в класс, к нужному кабинету и наболтать им чего-нибудь, а то на следующий вечер могли бы снова позвонить. При всей своей разумности могли бы. Телефоны к тому времени были у всех.
Досидев в задумчивости дотемна, он вдруг почувствовал, что его валит с ног. А времени-то было лишь чуть за десять часов. Как и подобало бы примерному ученичку, он улегся спать, совершенно пренебрегая вечерним телевизором.

Глава 8.
Открыв глаза, он, также как и в прошлое утро, увидел знакомое окно, но теперь была ночная темнота. Прошедший день не был миражом и он по-прежнему был здесь, в прошлом. Насколько он помнил, в свой первый вечер здесь он уснул довольно быстро и, судя по всему, спал довольно крепко. Прокравшись не издавая лишнего шума к своему столу, он нащупал рукой электронные часы и нажал на подсветку. Был лишь пятый час. Пятый час утра. В своем 2046 году он примерно так и вставал, только в пять вечера.
Сбегав в туалет, он снова улегся и с какое-то время, минут с десять, полежал, глядя на окно. Спать не хотелось совершенно, но и вставать также не стоило - в глазах родителей это выглядело бы довольно странно. Еще через десять минут он почувствовал, что его клонит в сон и повернулся на бок. Вскоре он ощутил, как его охватывает оцепенение. Это радовало, - лежать и пялиться в окно теперь было не нужно.
Как-то ненавязчиво перед взором выплыла такая привычная и такая естественная картина - он шел по осеннему пригороду. Где-то в стороне были улицы с дачами, но эта дорога проходила хоть и совсем рядом, но вне поселка.
- Хорошо, что дождь не капает, - подумал он и провел ногой по ковру из начинавших приобретать бурый оттенок листьев.
Покров чуть хрустнул - листья начали смерзаться.
- Снег бы подольше не ложился, - подумал Зимин и двинулся дальше.
В какой-то момент он почувствовал, что нога скользнула по чему-то тяжеловесному скрытому под листвой. На корневище дерева это вроде бы не походило. Торопиться было некуда и он остановился, развернулся и направился к тому месту, где без труда нащупал ту хрень.
Разворошив листву, он увидел, что это была какая-то железяка. Блестящая, без малейшего следа ржавчины. Присмотревшись, он понял, что эта штука очень напоминала пулеметную ленту. Точнее не пулеметную, а ту, что прилаживали ко всем этим «гаттлингам» и прочим автоматическим пушкам. Так и оказалось - внутри гибкого металлического сочлененного каркаса были уложены в ряд патроны. Патроны были немаленькие - на вид не то 12.7 не то большего калибра.
- Нихрена себе, чего я тут нашел! - мысленно воскликнул Зимин и сдвинул ногой ленту.
Листва в шаге и даже в паре шагов шелохнулась.
- Это уже совсем ни на что не похоже, - проворчал он про себя и начал ворошить листья, желая посмотреть, насколько длинной была та лента. Лента оказалась длинной. Десять метров. Двадцать метров...
Зимин дошел до склона, на котором рос мелкий березняк. Лента свернула и теперь стелилась вдоль оврага.
Перед глазами возникли очертания окна, а он еще продолжал где-то в мыслях отслеживать, куда стелется та лента.
В комнате было по-прежнему темно. Сон теперь, очевидно, был не крепок, но Зимин все же закрыл глаза.
Вскоре он снова стоял где-то за городом. Хотя не где-то. Что это за район он прекрасно знал. По ощущениям был вроде бы десятый год. Зимин оглядел округу и узнал то место. Он снова был здесь. Он попал в один давний сон. Повод поразмышлять был, но размышлять было некогда, да и какой-то механизм разума быстро погасил эту ненужную деятельность.
- Неужели они тут тоже будут? - пронеслась мысль. В чем-то эта мысль была озорной.
- Эй, подожди! - послышался откуда-то из-за спины ребяческий крик.
Зимин обернулся. Так и было. Поодаль стояла пара пацанов. Не то, чтобы совсем сопляков, но по меркам его, тридцатилетнего, они были... Ну, если напустить на себя побольше важности, то они, глядишь, назвали бы его на «вы». Сам он, будучи таким вот студентом, обычно обращался к тридцатилетним на «вы».
- Чего там у вас? - изображая неохоту к долгим разговорам, бросил Зимин.
- Мы тут такое нашли! - с воодушевлением в голосе объявил один.
- Где же он? - подумал Зимин, зная, что сейчас будет.
- Ящики с гранатами, - одновременно довольным и заговорщицким тоном произнес второй.
- Нихрена себе! - позабыв про то, что тот сон он уже видел, воскликнул Зимин, - Ничего не трогайте! - Добавил он и полез за телефоном.
В этот момент в руке первого появилось что-то темное. Точнее было сказать, не что-то, а граната. Не видно, правда было, что это была за граната, классическая ли лимонка или все эти спецназовские игрушки, выглядевшие как шары с ровной поверхностью.
- Не трогайте, надо позвонить... Они приедут и разберутся... - Выкрикнул Зимин.
Граната полетела в строну, в кусты, и рванула ослепительным белым пламенем, разметав ветки и комья земли.
- Круто, да? - произнес просиявший второй, - Хочешь тоже бросить?
- Нет, спасибо, я не увлекаюсь такими штуками - осторожно произнес Зимин, начав пятиться.
- А что?
- Ну, вроде бы, это опасно. Видели когда-нибудь, как в армии оборудуют полигоны? А вы тут...
- Да ничего опасного, смотри.
Вторая граната полетела куда-то туда же. Когда она бабахнула, Зимин уже бежал прочь.
Миновав сотню метров, может полторы, он услышал очередной разрыв, причем он не был столь уж далеким. Зимин оглянулся. Несколько фигур в неброской темной одежде торопливо следовали за ним. Теперь их уже было больше чем двое.
- Да ты посмотри, как круто! не хочешь бросить? - послышался очередной крик.
- Где-то в глубине души Зимин знал, чем это закончится, но, как и в тот раз, он просто бежал прочь. Дорога, укатанная грунтовка, шла чуть в гору, но бежать было сравнительно легко. Стимул тут был налицо.
Все новые гранаты бабахали и бабахали. Молодые болваны, очевидно, тащившие с собой и ящик, все кричали и кричали. Их дружелюбный тон был сейчас ничем не лучше криков, полных ненависти.
Подъем закончился, и взору открылась новая местность - разбросанные деревенские улицы вперемежку с рощами и полосами тополей. И все под хоть светлым, но все же пасмурным летним небом. На тот момент он пробежал уже километра полтора, не меньше.
Вдруг после очередного разрыва послышались крики совсем другого характера.
- Ну наконец-то, - со злорадством подумал Зимин, но все же не обернулся, а продолжил бежать вперед.
Оставшиеся так и продолжили преследовать и бросать одну гранату за другой.
- Только бы все получилось, - с некоторой тревогой подумал Зимин, приближаясь к перерезавшей дорогу полосе высоченных кустов.
Оказалось так, как он себе и представлял, как и помнил. Дорога была перерезана забором из полутораметровых бетонных плит.
- Где же он тут? - с беспокойством подумал Зимин, чувствуя, как крики приближаются.
Наконец, проем, забросанный ветками, сам с колючей проволокой по краям, был найден.
Отодвинув сухие ветки, он начал пролазить, пытаясь не задеть проволоку. Это удалось. Где-то бабахнуло. Это было совсем близко.
Торопливо, почти не глядя, устроив ветки на прежнее место, Зимин побежал прочь от забора, к тем улицам, к горизонту, тонувшему в пасмурной дымке. Сзади послышались крики, очередной разрыв и истошные вопли. Они доигрались.
- Получилось, - выдохнул Зимин.
Ноги все несли его прочь. Тут послышалась музыка из радио. Он проснулся.

Глава 9.
09.04.1997.
Он поднялся с кровати. В отличие от того, когда ему было за шестьдесят, сейчас это было на удивление легко. Вообще в школьные годы его здорово донимало вставать рано утром, в первую смену, особенно зимой, когда было темно. На работу вставать было легче. Та стадия, когда вроде спишь и не спишь, и знаешь, что надо вставать, была знакома во все годы, и сейчас такое было. Когда папа топал по квартире, было именно это, но сейчас он чувствовал себя так, словно успел проснуться и проваляться с полчаса, и это было потрясающе. В отличие от вчерашнего такого же утра. Утра, которое он встретит уже здесь. Сегодня не было той сумятицы в голове и уж конечно ишемии, исчезнувшей еще вчерашним днем. Был лишь эмоциональный фон. Не то чтобы какой-то неимоверный восторг, а такое, как если бы неожиданно для себя получил путевку в какой-нибудь Баунти-Лэнд и приехал туда уже на следующий день. И приехал один. И сам не свой.
Позавчера он встал бы в пять часов вечера и пошел бы прогребать золу в печи. А там на работу в восьми. К восьми вечера. Или выходной, и тогда всю ночь в комнате телевизор, который не слушаешь. И компьютер с дешевым станком CNC, или радиоаппараты, которые он собирал. Приемники, архаичные с точки зрения серьезных радиолюбителей, но вполне рабочие, позволявшие слушать гражданскую авиацию, морские суда и тех же любителей. Еще были так называемые пиратские передатчики, от упоминания о которых у правоверных любителей и вовсе случался баттхерт.
Зимин умылся, оделся, став полностью готовым к выходу, и направился в зал, чтобы включить телевизор. Переключившись с новостей НТВ, которые имел обыкновение смотреть папа, на беззаботное «TV-6 Москва», он пошел собирать портфель, отметив при этом, что портфелем при друзьях это называть не следовало. Еще он успел вцепиться рукой в шевелюру и утвердился во мнении, что обязательно нужно будет постричься. Не на лысо, а хотя бы по-спортивному.
Тут раздался звонок. Это был телефон. Звонок у него не был той металлической дребезжалкой, а был электронным. Такие уже делали, причем это были свои, российские телефоны.
- Одноклассники, - подумал Зимин, подходя к аппарату, рассмотреть который он за прошлый день так и не удосужился.
Необходимость во всех этих ухищрениях с тем, как пробраться к классу отпадала. Он снял трубку и поднес ее к уху.
- Андрюша, Отец ушел на работу? - задребезжало в трубке после приветствий.
- Да, только что, - ровным голосом ответил Зимин.
- В каком он виде был? - требовательным голосом спросила бабка.
- Я спал еще, когда он уходил
- Понятно все, - ответила она печальным, будто всхлипывающим голосом, как она делала.
- Но вроде бы нормальный был. Умывался долго и вещи свои в шкафу раскладывал, - ответил Зимин, чуть додумав, воспользовавшись своими знаниями, что были отсюда, из девяносто седьмого.
- Ладно, хорошо, - ответила бабка, поныла чуть-чуть про то, что он, Зимин, обязательно должен серьезно поговорить с отцом, и положила трубку.
Устроив свою трубку на аппарате, Зимин выпрямился и выругался последними словами, потом вспомнил начало десятых годов.
Бабку по отцовской линии звали Мария Павловна. Бабушка Мария Павловна - в сокращенном варианте звучало как БМП. Это тоже придумал он, Зимин, и ввел в обращение еще до того, как придумал свое «Встречайте, папа». Эту свою придумку про БМП он мало того, что рассказал матери и сестре, так еще и бабуле по материнской линии, и деду, и тетка с дядькой тоже определенно это слышали. Аббревиатура БМП быстро, через несколько месяцев сменилась на более звучную и расхожую БТР. Так они ее и называли. Разумеется, за глаза.
В общем-то в плане внешности никнейм БТР ей вполне подходил. Папа вроде бы краем уха слышал это, хотя, разумеется, это было не для его ушей. Может быть, сестра как-то в запале выкрикнула ему. Во всяком случае, он вроде бы прознал, но никаких комментариев от него по поводу такой грубости Зимин не слышал.
Папина семья была своеобразной. Своеобразной по меркам каких-нибудь десятилетий двадцать первого века - по меркам советской действительности, они, скорее всего, ничем не выделялись - и не такие там были, судя по фильмам.
Бабушка БМП-БТР родом была из деревни, как и подавляющее большинство, как и дед, папин отец. Дед, как опять же, подавляющее большинство, воевал и был ранен. Был инвалидом, что выражалось в том, что ходил с палкой. В двадцать первом веке все это заслуженно сделало бы его своего рода священной фигурой, но в советские годы одно это не выделяло бы его из тысяч и тысяч. Тем не менее, судя по всему, он был человеком выдающихся способностей - сделал карьеру в городском истеблишменте, как бы сказали потом. Или в региональном. Работал в Обкоме или Горкоме - Зимин помнил эти названия из мутного детства. Так или иначе, в двадцать первом веке люди такого уровня, родившиеся, понятное дело, в каких-нибудь семидесятых, ездили на всех этих джипах или даже «гелендвагенах».
Советская действительность была более суровой, и со слов папы было такое, что деда таскали по проверкам за то, что он купил на свои заработанные деньги и установил на даче домик, являвшийся бытовым вагончиком для строителей. В те времена это были не металлические контейнеры, а симпатичные деревянные домики с крыльцом и окном, как у веранды. Единственное, к чему, наверно, можно было прицепиться, так это к тому, что доставлен и установлен домик был автокраном, который, что можно было додумать, Зимин не знал, какой-нибудь прораб направил по своей инициативе, чтобы угодить большому начальству, то есть деду. Вот и все привилегии.
В советские годы ему на дом привозили продукты из «распределителя» и он мог покупать в специальном магазине для инвалидов-ветеранов, где мог обсуживаться на кассе без очереди.
Это была парадная сторона их семьи, над которой можно было умиляться, ну и гордиться чем положено.
БТР-БМП же по позднейшему заключению Зимина была ментально неполноценной, если не сказать слабоумной, причем таковой она не была изначально, а таковой стала. А стала она таковой, потому что была... по-своему избалована. Или просто избалована.
Детство и «тинейджерство» у нее пришлось на предвоенные и непосредственно военные годы. Ни о какой избалованности там и речи не было - дети и подростки работали до упаду, причем в буквальном смысле. Это он знал с ее слов, но верить этим рассказам было можно - она вспоминала это, когда они ездили в деревню. Это было года три назад, ну или пятьдесят три, неважно. Рассказывала, точнее, вспоминала она все это в компании других бабок и дедов, родственниц и родственников, так что соврать или приврать там точно бы не получилось. И был случай, когда у нее от усталости подкосились ноги, она упала и там же, посреди поля, и заснула. Сколько ей лет было, тут значения не имело, хоть десять хоть пятнадцать.
Еще был случай, не единичный, а регулярный, когда лошадь, видя что управляться с ней предоставили детям, тупо уходила не то в болото, не то в озеро, и тусовалась там, а детям, в том числе и бабке, ничего не оставалось, как лезть туда и вытаскивать ее. Этот рассказ Зимин запомнил еще тогда, в настоящем прошлом и нередко в шутку отмечал про себя, что выражение «работать как лошадь» можно рассматривать как довольно неоднозначное. Он сам любил так вот «работать как лошадь».
Как бы то ни было, никакой избалованности тут и рядом не было.
В послевоенные годы дед, пошедший в гору, надо думать задался целью обеспечить максимальный комфорт своей семье. Иногда такое называют гиперопекой. Сначала появился Николай, первый сын, потом Георгий, потом папа. Если бы папу звали Иван, то было бы как в сказке, но его не звали Иван. К тому же, Георгий-Жора вполне мог посоревноваться и выиграть. В чем-то он и выигрывал.
Та опека, которой дед окружил свою семейку, скорее всего, объяснялась посттравматическим синдромом. Конечно, о таких вещах в те годы особо и не задумывались, но это их не отменяло. И ничуть не оправдывало. Ну если не деда, то остальных членов семьи.
Сколько Зимин его, деда, помнил, тот ходил еле-еле. И не из-за ранения, а из-за сердца. Скорее всего, та советская госслужба была нервным делом. У деда вообще вроде бы была манера накручивать себя, из-за своих семейных делишек в частности.
Бабку же он регулярно отправлял на курорты, это было каждый год, если не чаще. Финальные ее поездки Зимин вроде бы даже застал, помнил как ездили не то встречать, не то провожать в аэропорт. Во второй половине восьмидесятых она уже никуда не ездила, но постоянно вспоминала, перечисляя всех тамошних знакомых и врачей, называя их, врачей, по имени-отчеству. Еще вспоминала и рассказывала про то, как опасно море в шторм, отчего несмышленый Зимин с ужасом представлял себе апокалиптические картины с темным небом и свинцовыми громадинами волн. Картины, разумеется, не взялись ниоткуда, а были виданы по телевизору.
Родственники по линии матери тоже про все эти курорты слышали и в своих разговорах, если они касались дел папиной семьи и БТР, неизменно сопровождали эти свои разговоры ядовитыми колкостями. Это еще было в будущем, как бы несуразно это не звучало. Зимин тоже тогда показывал класс, чем поднимал всеобщее настроение.
И все же курорты можно было рассматривать как забавную деталь, даже не как предмет упрека.
В какой-то период, задолго до рождения Зимина БТР выучилась. Вначале ходила в эту вечернюю школу, как в фильме. Так она добрала два-три года до десяти классов, а потом ей устроили и высшее образование. Высшее заочное. Дед тогда уже был не простым человеком и все организовал. Это она тоже сама рассказывала. А потом ее пристроили в тот же институт, где она и училась.
Были на кафедрах такие тетки-секретарши. Когда Зимин учился, он прекрасно прознал эту систему. В каждом таком кабинете, в этой университетской учительской, сидела такая тетка, у которой можно было спросить, например, будет ли сегодня так нужная консультация у того или иного препода. Или курсовую работу на проверку оставить. Самые прыткие одногруппники через таких теток вроде даже договаривались насчет зачета, допуска или экзамена, хотя логичнее всего было бы обсудить взятку с самим преподом.
Вот на должность такой тетки БТР и устроили. И самомнение взлетело под облака. И того-то профессора она знала, и другого. Для молодого Зимина, настоящего, из настоящих девяностых и впоследствии в студенческое двухтысячные все эти профессорские звания не значили ровным счетом ничего. Как и для Зимина из последующих десятилетий.
Не считая того, что препод для студента был лицом, наделенным властью, куда более ощутимой, чем губернатор, проносящийся в кортежике из пары ДПС-овских джипов и черного «мерседеса». Но эти взаимоотношения «студент-препод» скорее уже были конфронтационными, нежели взаимоотношениями с объектом воодушевления, восхищения или белой зависти.
Однако для советского человека эти регалии и звания обладали определенной притягательной характеристикой. Человеку, выросшему в девяностые, было не понять. У ней же, у БТР, эти фигуры вызывали именно тот спектр эмоций, где было воодушевление и белая завить. Будто бы это были звезды эстрады или киноактеры. Очень тупо. Папа отчасти тоже был этим заражен, хотя в более умеренной форме.
Итак, многие годы она, как это говорят, пребывала в теплой ванне, ну или в своем информационном пузыре, в который входили и все эти профессора кислых щей. Может даже в эхо-камере. А такие условия неизбежно ведут к ментальной деградации. Это и произошло.
Однако картина ее жизнеописания не являлась чем-то монолитным, описываемым исключительно как пребывание в этом пузыре комфорта. Как у любого человека, ее повседневность имела много граней. Вся эта эхо-камера сосуществовала с другой стороной ее жизни, да и жизни всей семейки. Эта сторона была представлена двумя сыновьями, средним и младшим. Что касалось старшего, то он стоял особняком - стал серьезным человеком и переехал в тогдашний Ленинград. И вроде бы не чудил. Молодость же Георгия и бравшего с него пример папы проходила как в сатирическом советском фильме про нерадивую молодежь - рестораны, пьянки, компании. И комсомол, ну это уже так, фоном, хотя в определенном смысле у комсомола тоже была своя сомнительная сторона репутации.
Учитывая положение деда, их обоих, да в общем-то и троих, можно было назвать представителями золотой молодежи. Пусть и провинциальной, позолоченной. Тоже не из простых. Если старшему это пошло впрок, то остальным двоим - нет.
Начиная со своих юношеских, ну может быть студенческих лет, оба мастерски мотали нервы, вызывая в каждом из родителей свои ответные реакции. Зимин застал такую стереотипную картину, когда бабка заламывала руки и ревела, дед хватался за сердце, лез в шкафчик за таблетками и стонал. В более ранние годы, это, надо думать, выглядело чуть по-другому. Хотя бы в силу более крепкого и бодрого состояния родителей. Ну и более выраженного влияния на тех молодых шалопаев.
Картина во общем-то не являлась чем-то экстраординарным, но в отдельных аспектах было от чего баттхертить.
В частности, в этот конкретный период, от начала девяностых и далее. В эти годы деда, как-то пытавшегося облучить всех каким-никаким здравым смыслом, уже не было. Теперь, если смотреть на все придирчиво и без поблажек, все указывало на то, что главным ребенком в семье самого Зимина был папа. Удаленную заботу за ним осуществляла его «большая мамочка», а все остальные, то есть Зимин, мать и сестра, были виноваты в том, что не обеспечивали папе должного душевного комфорта, любви и хрен его знает чего еще.
Именно таким взглядом на все смотрел теперешний Зимин, прояснивший его, этот свой взгляд лет через десять, когда это уже ничего не меняло. Еще БТР-БМП регулярно донимала Зимина, чтобы тот непременно поговорил с отцом. Серьезно поговорил. Когда он стал студентом, у нее появился новый план, чтобы Зимин пошантажировал папу, будто бы в такой нездоровой атмосфере он, Зимин, не может нормально учить свои студенческие уроки. Не может заниматься.
Вот так вкратце, именно вкратце, без множества других мелочей, в том числе и светлых, выглядела картина их семьи, вполне подходившая бы для создания сюжета для той же программы, откуда взялось «встречайте, папа».
На текущую дату и рядом стоящие выпали именно те дни, когда тому, настоящему Зимину было бы не до тех светлых сторон. Однако это был совсем не тот Зимин. Весеннее Солнце светило в окно. Душа пела. Сейчас он зайдет в школу, совсем как во сне давностью лет сорок, и тут же уберется. И пойдет гулять и думать о биткоинах и будущем.

Глава 10.
Вдохнув и выдохнув, Зимин отошел от телефона и направился в свою комнату собрать портфель - уложил все то же самое, что было и вчера. Плюс к этому взял газету, выдернув ее из стопки со старыми, что были в коридоре. Сегодня он твердо решил обойтись без так ушатавшего вчера пива, но необходимости постелить что-то на рельсы или пенек это не отменяло. Подумав немного, вспомнив гопников, он решил взять чего-нибудь и для них.
Он точно помнил, что был старый, перекочевавший из прошлого десятилетия, восьмидесятых, ящик с инструментами. Он был тяжелый, большой, как советский чемодан, и был обшит каким-то черным материалом вроде клеенки. Ничего не подходило, да и не могло подойти - молотки и отвертки со стамесками. Это было не столько опасно сколько глупо.
Зимин закрыл ящик, убрал его обратно в облупленный фанерный шкаф, оставшийся от прежних хозяев.
От гопников лучше всего подошел бы уменьшенный вариант полицейской дубинки - резиновый пруток толщиной сантиметра два и длиной в двадцать-тридцать. От собак простая палка, которую нужно было вовремя подобрать. Мысль о резиновом прутке была навеяна куском пористого каучука, торчавшего в подъезде ни один год. Но пористая резина конечно не подходила.
Самым разумным вариантом был перцовый баллон, но его надо было еще купить или забрать оттуда, где он был. А он был. В начале девяностых папа покупал пару баллонов, но один из них, оставшийся и не потерянный, был у бабушки. Не у БТР, а у другой, по материнской линии. Как он туда попал, Зимин не помнил, а может и не знал, но видел его в одном из шкафов - он стоял там среди книг, коробок с какими-то открытками и прочей семейной мелочи. Видел он его там в студенческие годы и после, и в девяносто восьмом и в две тысячи третьем и вроде бы даже в девятом или около того.
Еще с этими баллонами был связан тот забавный факт, что когда их купили, то взрослые, не то что Зимин, думали, ну или говорили, что от этого газа теряют сознание. Папа, наверно, знал как оно на самом деле, но то ли Зимин не обсуждал это с ним, то ли он в шутку сказал, что баллон вырубает. Как бы то ни было, Зимин был уверен что именно этот баллон нервнопаралитический, то есть работающий как усыпляющий газ. Все это при том, что перцовые баллоны и принцип их действия были прекрасно известны как ему, так и одноклассникам. Так классе в седьмом один остолоп брызнул аэрозолем в школьном коридоре, в широком пространстве, куда выводила центральная лестница. Зимин тогда не мог взять в толк чего щиплет глаза, а остальные, одноклассники и прочие, бегают через это пространство и матерятся. Бегали не потому, что нужно было пересечь, а потому что интересно.
В результате училка, начавшая урок, вроде бы немного поругалась, хотя, скорее всего, этот «террорист» был совсем из другого класса. Может из старших. У Зимина не было никаких сомнений, что случись подобное в каких-нибудь десятых годах или позже, происшествие вполне могло бы удостоиться вызова полиции и разбирательства. Девяностые были легкомысленнее.
Сейчас в голову Зимину пришла озорная мысль, что за неимением перцовки сгодился бы дихлорэтан, но это была именно что неуместная черная шутка. Вообще он был, был у деда по материнской линии. Тот демонстрировал Зимину, как эта штука здорово клеит оргстекло. Это было суровое советское умельчество. Хотя не вполне советское - «коммуняк» дед не любил.
Еще Зимин подумал про деревянную скалку-толкушку, по размерам сопоставимую с небольшой бутылкой, но в итоге решил не заниматься глупостями и ничего такого не брать, а позже разыскать тот баллон. - все-таки девяностые, а он теперь не будет выбирать дорогу и все такое, а будет лазить везде просто потому, что по-другому никак.
Оставалось чуть-чуть перекусить. Вообще в те годы он запросто мог пойти в школу просто так, лишь умывшись спросонья, а еду оставить до обеда. И ничего не напрягало, не то что в годы будущего.
На одной из полок холодильника лежал белый пакет, в котором просматривалась здоровенная двухлитровая бутыль.
- А это что такое, - с интересом подумал Зимин, вытягивая пакет.
И тут же до него дошло - «химерная» составляющая памяти, местная и свежая память помогла.
Пакет, не имевший никаких логотипов торговых сетей, которых не было, был загружен основательно - и упаковка с чипсами и несколько батончиков, коробка с соком и непосредственно баллон с «кока-колой». Нет, это была «пепси-кола», но тоже оригинальная.
Зимин выставил пакет на стол и с пол-минуты задумчиво глядел внутрь. Это было неспроста. Так папа заглаживал эту свою вину. И опять Зимина покоробило. Все это опять же было в русле того, что главным ребенком в семье был папа. Ну стал бы нормальный мужик... Нормальный мужик просто бы в пятницу объявил бы, что он пошел в гаражи, ну или поехал на рыбалку. Потом пришел бы и лег спать. Ну или выспался на рыбалке, это уж как у них, у рыбаков. Никакого скандала, не за что извиняться.
Папа был не таков. Уйти в свой загул он мог выйдя за хлебом, после чего «большая мамочка» вызванивала его по моргам, звонила матери, а мать просто психовала. Папа же твердо знал, что должно пройти три дня и весь негатив развеется. БТР просто простит своего «пупочку» или как там, матери понадобится ехать на грядки, если это лето, ну или просто она не могла долго демонстрировать злобу.
Тогдашний Зимин тоже приходил в свою норму и все становилось как до этого. Что касалось Зимина, то папа ускорял эту свою реабилитацию такими вот подношениями. И только потом Зимин понял, насколько это было по-идиотски. Это было не все, что папа исполнял - бывало, он мог просто молча, с побитым видом подойти и поставить такой пакет рядом со столом, за которым Зимин делал уроки. Или к дивану. Ну нашкодивший подросток, никак иначе.
Сейчас в плане порицания Зимин мог демонстрировать что угодно и сколь угодно. Нужно было лишь выбрать что и сколько. Никаких эмоций, даже просто от своеобразного экскурсионного возвращения к перипетиям прошлого у него сейчас не было. Дело было даже не в каком-то вымышленном коммутаторе, вырубавшем все эти трогательные ностальгические переживания и помогавшим воспринимать все с позиций местного. Тут дело было в другом. Похоже было, что папа для него, Зимина, так и не ожил.
- Вправить ему мозги было бы труднее, чем заработать то состояние на биткоинах без самого биткоина, - сформулировал про себя Зимин и потащил пакет обратно к холодильнику.
Он именно сказал в этой формулировке «было бы», а не «будет», так как верил в человеческую природу, в ее силу и несломимость, «незламнисть». Стоит ли уподобляться БТР и пытаться перевоспитать взрослого человека?
Еще в холодильнике было с пол-десятка вареных вкрутую яиц, и это было то, что надо. Молодой Зимин начал бы заваривать чай или кофе, делать бутерброды с сыром, который тоже был.
Теперь же он просто съел одно яйцо, потом второе. Съел тут же, не отходя от холодильника. И вдруг почувствовал что больше не хочет.
- Обмен веществ что ли другой? - подумал он, - По идее наоборот надо наворачивать...
Размышлять он не стал, а просто взял еще два и понес их в свою комнату, чтобы положить в сумку.
Погода, как и в прошлое утро, была на удивление теплая. Тот год, девяносто седьмой, вообще был теплым - это Зимин помнил.
Снова был автобус, маршрут которого в будущем давно отменили. Снова он вышел на нужной остановке и зашагал некогда ежедневной дорогой, мимо разрисованной трансформаторной будки и далее. По пути он еще подумал о том, что нужно будет зайти в тот двор, где они жили раньше - для этого нужно было пройти в другом направлении от остановки, и это дело он решил отложить на другой день. Сейчас следовало предупредить одноклассников, чтобы не разыскивали его, чтобы не вызванивали вечером.
Он придумал логичный план - поошиваться у спортивной площадки, примыкавшей к стадиону. Устроившись, например, на изогнутой ферме, служившей опорой под баскетбольные ворота, можно было пронаблюдать за крыльцом запасного выхода, что были по обе стороны. Так можно было дождаться перемены, когда туда потянутся курильщики, и подойти.
Так он и сделал. Расчет оправдался, но оправдался лишь отчасти - среди десятка действительно вышедших покурить, он никого не узнал. Кто-то еще поглазел в его сторону, явно желая спросить, что это за хрен тут расположился. Нет, это звучало бы так: «что за пацан тут пришел». Пацанские пацаны пацана по-пацански видят издалека.
Вскоре толпа потянулась обратно, идя один за одним по тому узкому тротуару, что был вдоль стены. Зимин вроде бы даже услышал звонок. Еще помимо прочего он отметил, что за этот тротуар кого-то надо было подвесить за его хозяйство на этой мачте - зимой над тропинкой нависали здоровенные сосульки. Даже советские инженеры-строители научились проектировать и строить панельные многоэтажки и здания всевозможных поликлиник, на которых не было никаких сосулек. Школа была построена раньше всех этих нововведений и еще месяц-другой назад сосульки на ней были. Как и в любой другой год - это Зимин хорошо помнил. Вернее было сказать, вспомнил.
Спустя несколько минут он увидел, как из входа в заборе, одного из тех многих, появилась какая-то унылого вида тетка с каким-то шарфом на голове.
- Ходили же в таком, - усмехнулся про себя Зимин, разглядывая издали чудаковатый головной убор, вспоминая легендарный «кандибобер на голове».
«Кандибоберша» тем временем как-то неспроста начала смотреть в сторону Зимина.
Тут до него дошло, что так выглядела завуч. Долбаная химерная память, реагировавшая на разные мелочи вроде надписей на стенах, или отвлеченных на данный момент вещей вроде сосулек и тротуара, тут совершенно не сработала.
- Иди, не смотри, - чуть занервничав процедил про себя Зимин, соображая, что он может сказать если она сменит направление и притащится сюда. Хотя нет, она сюда не притащится. Просто окликнет издали.
Завуч тем временем проследовала своей дорогой.
- Вот же... - с некоторым облегчением подумал Зимин.
Еще пока он все это время сидел на этой крашенной вылинялой краской раме-ферме, его не оставляла другая назойливая мысль. Назойливая и, учитывая теперешнее положение дел, несуразная.
Отчего-то он сейчас чувствовал себя тем старым хреном из сорок шестого. А старый хрен с какого-то бодуна словно почувствовал себя ну лет на двадцать моложе, такое бывало. Разумеется, не в плане физического состояния, а в плане своего мироощущение и того, каким он видится в глазах остальных. Звучало несколько бредово, но понять было можно.
И вот взрослый мужик уселся на школьном дворе. Не как чей-то папа, ожидавший в вестибюле или на скамейке у входа, а на спортплощадке. Какого хрена ему тут делать? Деду-то как раз было можно, причем не где-то там, у крыльца, будто бы ожидая внучка, а вообще хоть где. Хоть без всякого внучка, а просто пьяному, случайно забредшему. Взрослому же мужику тут вот так сидеть было совсем незачем.
Именно так бы подумал сам Зимин, проходи он мимо. Так, наверно, рассуждали и те, кто заваривал лишние входы-выходы в заборе, вынуждая случайных прохожих обходить территорию вместо того, чтобы пройти насквозь. Вообще это было результатом ничего иного, как истерии соответствующего характера. В эти же, девяностые годы, да и немного позже все было как-то здоровее что ли. Вечером на стадионе запросто могли побегать какие-нибудь любители спорта. Мужички ли деды ли. Еще в какой-нибудь совсем поздний час, ближе к полуночи, когда все это становилось просто территорией, здесь, прямо на этой площадке, запросто могли забухать какие-нибудь не то алкаши, не то просто мужики. Да хотя бы студенты - вот и сейчас в кустах у забора валялось несколько отчетливо просматривавшихся бутылок.
Но как бы оно ни было, днем взрослому мужику здесь, на площадке, делать было не чего. Погулять с срущей собакой там, на стадионе - да, а тут нет. Еще он вспомнил, что будучи учеником, проходя мимо площадки, он никого здесь не видел, а увидев бы решил, что это... рэкетир...
Нет, это совсем не сейчас, а раньше. Да и сейчас тоже косился бы. Как и все. И тогда в их глазах это мог бы быть просто наркоман. Или наркоторговец, пусть и странный, неосторожный.
Спрыгнув в рывке с фермы, словно вытряхнув всю эту бредятину, он усмехнулся, сплюнул на асфальт, поднял сумку и двинулся в сторону стадиона, решив пройти круг пешком.
Дойдя до беговой дорожки и затем ступив на нее, он вдруг почувствовал очередной сигнал от потаенной памяти, в мелочах вспомнив то, как задыхаясь до боли в горле бегал тут. Это было сравнительно недавно, пару лет назад, хотя для школьника это тоже было нимало.
Если тогда он всю эту физкультуру просто не любил, то вспоминая впоследствии, он накрутил себя до полнейшей ненависти и презрения. Он и спорт-то как таковой не любил. Тот, что был по телевизору и что давал некоторым повод покричать, попить пиво или просто сдержанно поболеть.
Арсенал ядовитых доводов был впечатляющим - спорт провинился тем, что был любимой игрушкой нацистов и лично Адольфа. Спорт был полигоном для фармацевтики, ставившей опыты на спортсменах. Спорт тоталитарен в своей основе, когда дети изымались из нормальной жизни и калечились в лучшем случае ментально. Заманчивой перспективой для педофила было стать физруком, ну в более сложном варианте тренером. Подавляющее большинство рядовых бандитов постсоветской России вышли из спортсменов. Продолжать можно было долго.
- Какая нехорошая дорожка, - с некоторой издевкой, веселой издевкой, мысленно произнес Зимин.
После он сплюнул на асфальт, развернулся и зашагал обратно.
План был скорректирован, и теперь он направлялся к центральному крыльцу. В самое логово образовательной системы.

Глава 11.
Помедлив чуть-чуть, снова потратив какое-то время на то, чтобы оглядеть фасад, уж и сам не понимая зачем, он все же сделал шаг по ступеньке. Вообще все заходили сбоку, там просто нужно было ступить на крыльцо с земли. Это было менее полуметра. Зимин вспомнил про это какой-то чисто механической памятью, уже когда поднимался. Потом была площадка крыльца и еще лестница, потом железная дверь, помещение с не работавшими сейчас обогревательными воздуховодами и еще дверь, на этот раз распахнутая деревянная.
Миновав тамбур деревянной двери, и оказавшись в вестибюле, он почувствовал, что его аж заколбасило. По все видимости, этот зал с настенной росписью в виде летнего пейзажа, деревянной решеткой и запахом хлорки уж как-то сильно встряхнул память. Эту, химерную, а не из будущего.
Ощущение встряски схлынуло так же внезапно, как и появилось, и теперь он стоял посреди какого-то вестибюля, вроде виданного каждый день в детстве ну и в подростковом возрасте. Роспись и вправду продержалась тогда довольно долго - с первого класса и до того летнего дня, когда он пришел забрать свои документы.
Зимин огляделся. Единственным человеком, присутствовавшим на тот момент в вестибюле, была тетка-вахтерша, чьей обязанностью помимо всего прочего было жать на выключатель и подавать звонки. Для теперешнего Зимина вахтерша была бабулькой.
Зимин направился прямиком в коридор первого этажа, для чего нужно было пройти мимо открытого дверного проема каптерки, где тетка-бабулька смотрела маленький черно-белый телевизор. Подходя к проему и встретившись взглядом с вахтершей, он поздоровался на ходу и не сбавляя шаг продолжил двигать прочь из холла.
- Опоздал маленько, - продолжил он видя, что вахтерша провожала его взглядом.
- А ты со скольки? - поинтересовалась она.
- С восьми, со скольки же еще?
- Ничего себе маленько!
- Да я болел. Не выздоровел еще полностью, вот пришел реферат принести, - с ходу начал придумывать Зимин.
- А к первоклашкам-то зачем пошел? - не унималась тетка.
- Да я хотел там подождать... На окне, - ответил Зимин, вспомнивший, что кабинеты для старших классов да и вообще все серьезные кабинеты, специализированные каждый под свой предмет, располагались в основном на верхних этажах.
- Вообще правильно, - будто бы задумавшись произнес Зимин, сбавивший шаг и уже почти остановившийся, - Лучше я правда пойду наверх и постучусь в класс, только посмотрю где.
В голове само собой сложилось, что несуществующий реферат он якобы должен отдать соответствующей училке, скорее всего историчке, Сочинение по литературе тоже подошло бы, но реферат так реферат. А где она, училка, сейчас можно узнать из расписания. А расписание ему как раз и надо посмотреть. А его класс называется - он это и так помнил, не совсем все плохо, его класс с буквой «В». 10-й «В».
Он направился к доскам, висевшим на решетке, отгораживавшей давно не работавшую раздевалку от вестибюля. Раздевалка не работала уже который год и причина была очевидной. Очевидной для человека из девяностых - одежду могли украсть. Украсть ее могли в том числе, да и в основном, залетные - шпана, просто заглянувшая именно с этой целью. Так это и было. Никаких камер не было. Пропускного пункта с рамкой, как потом было везде, сейчас не было и в помине даже в каких-нибудь московских лицеях. Хотя там мог быть охранник... В общем, свобода действий для пакостного мелкого криминала. Заходили, надо думать, как к себе домой - бабка-вахтерша так же вот смотрела свой телевизор, и пройти без лишнего шума никакого труда не составляло. Не телевизор, так газета.
Когда-то давно Зимин тоже проникал туда, в раздевалку «по стелсу», в чем сильно прокачался, но его цели были безобидны - нужно было тихо и изящно забрать свою куртку и тут же дернуть на улицу. Так он сбегал с уроков. Это было совсем уж давно - класс пятый или шестой. Тогда это не называлось курткой - это было, смешно сказать, пальто. Он и это сейчас вспомнил во всех подробностях тех адреналиновых ощущений.
Выругавшись про себя на все эти игры памяти, он поставил сумку на пол по полез за первой попавшейся тетрадью. Ручка по более ложившейся на душу студенческой привычке была в кармане.
Расписание было написано от руки тем так не полюбившимся Зимину стилем, как в детских прописях. Скривившись, он начал переписывать.
Переписав первые два дня, он привычно выругался, потому что ручка выскользнула и упала на пол.
- Это еще что? - послышалось со стороны вахтерши.
- Извините, ручка упала, - ответил Зимин.
- А расписание-то тебе зачем?
- Да училку ту отыскать, которой, блин, сочинение свое отдать, - хотел было ответить он но что-то внутри вовремя заткнуло его. Вместо «блин» он, разумеется, сказал бы как надо.
- Ищу, когда будет Анна Петровна, - вместо своего первоначального ответа выдал он, довольный тем, как быстро нашелся.
- Мне это на будущее надо, а то я сейчас в больницу, - продолжил сочинять он.
Тут химерная составляющая порадовала - в том будущем ему не кому было так вот врать, так вот изощряться. Зато в молодости и уж тем более в школьные годы такого было хоть отбавляй. Как и у всех. Своего рода это была гимнастика для ума и он, застоявшийся по этой части ум, снова приходил в форму.
- Да что же у тебя такое-то? - Участливо поинтересовалась тетка.
- Желчный пузырь. Цистит, - ответил Зимин, - Холецистит, - тут же поправился он.
В ответ тетка охнула.
- Это когда у желчного пузыря стенки толще, чем надо, - начал демонстрировать познания он, - Хорошо, что камней нет. Ем любую еду, а она горькой кажется. Вначале я подумал, что масло испортилось, а оказалось это, - продолжил он, вспоминая дела далекого десятилетия, когда ему еще не было и сорока.
В то время он увлекся бутербродами, которые покупал в киоске на обеденном перерыве. Вдобавок к этому запивал ароматизированным чаем - такой покупали для посиделок-перерывов в офисе. Результатом двух месяцев такой диеты стала боль в боку и горечь во рту. Тогда ему понадобился визит в поликлинику и две недели после, чтобы все прошло. С тех пор никаких ароматизированных чаев он не пил.
Тема оказалась довольно близкой вахтерше, как и любому человеку в таком возрасте - она не преминула начать рассказывать, как нечто подобное было у кого-то из ее знакомых. Кто бы сомневался.
- Экология у нас такая, - подытожил Зимин и направился к лестнице, ведшей на второй и далее этажи.
Вахтерша еще что-то проговорила вслед, вроде того что «выздоравливай и все такое». Зимин обернулся, изобразил вымученную уставшую улыбку и кивнул. Это было что-то.
Он ступил на лестницу и направился наверх. Идти было легко.
- Это сколько же ей лет было? - начал высчитывать Зимин возраст вахтерши, - Двадцать пять или около того...
Тут, осознав несуразность своих расчетов, он усмехнулся - вахтерша никуда не путешествовала и жила в двадцатом веке. Арифметические расчеты стали почти что навязчивой идеей, от которой было впору избавляться какими-то умственными усилиями - он то и дело вычислял сколько сейчас лет тому или иному политикану или военачальнику. Что своим, отечественным, что заграничным, вражеским.
Французский президент, он же «Жопный Жан», объявленный в России еще и вторым, Гитлером, уже родился, но совсем недавно только пошел в школу. Смотрел наверно свои французские мультики и играл в «лего» или чего еще.
Немецкий канцлер-узурпатор, на момент сорок шестого года просидевший на своем посту дольше Меркель, сейчас был каким-нибудь западногерманским студентом в парашютных шортах, тусившим на всех этих MTV-шных евродискотеках в обдолбанном состоянии. Именно такие фотки как-то показывали на проправительственных каналах, комментируя, что вокруг там было полно голубых - на ютубе таких проправительственных обозревателей было предостаточно.
Пройдя этажи, Зимин решил собраться с мыслями и направился к подоконнику. Сейчас он был на третьем этаже, где был тот кабинет, где, если он ничего не напутал, сидел его класс. Бывало такое, что во время уроков двери кабинетов были раскрыты, но сейчас такого нигде не было.
Как и много лет назад он прошел по коридору до зала, который вроде бы называли рекреацией, подошел к окну и поставил сумку на подоконник. Потом уставился туда, на улицу, где только что ходил. Еще он заметил, что на стекло были наклеены наклейки-вкладыши. Конечно же, куда без них. Две были затерты до полной неузнаваемости, но на третьей просматривался накаченный Сталлоне. Определенно это относилось к фильму «Рэмбо», непонятно было только, к какой части.
Сейчас по телевизору могли бы показать и показывали все серии кроме не еще вышедшей четвертой. В каком-нибудь десятом году то же самое, включая и третью, где Рэмбо очень не уважал советских солдат в Афганистане. Хотя и во второй тоже не уважал. Зимин видел все три части по ТВ году в девятом-десятом и запомнил финальный титр третьей, где говорилось, что фильм посвящался храбрым людям Афганистана. При плохом знании английского и игнорировании русской озвучки можно было прочесть англоязычную надпись как «галантным людям Афганистана», и это тогда сильно позабавило как Зимина, так и его друга, также не пропустившего показ культового фильма. Они еще ржали тогда на тему того, как бы выглядел галантный моджахед-талиб. Так он это и запомнил.
Тут со стороны коридора послышался топот. Шла какая-то баба. Шаги приближались, и, когда звук отчетливо изменился, что говорило о том, что баба уже вошла в зал, Зимин нехотя обернулся.
Это была та же «шапокляк», что шла по улице с намотанным на голову шарфом. По ходу дела Зимин вспомнил, он это всегда помнил, что в начальных классах он думал, что должность называется не завуч, а зауч, вроде как производное от «заучивать» или «заучился».
Он все же вовремя отреагировал и поздоровался, так и не вспомнив, как звали именно эту, шарфоголовую.
- А ты почему не на уроке? - вместо ответа завелась шарфоголовая.
- А ты, падла, разговаривать где училась? В казарме что ли? - злобно подумал Зимин, но вместо такого ответа чуть скривил лицо.
- Я заболел.
- Чем это ты заболел?
- Я позавчера заболел. Холецистит. Это когда в боку, в печени болит, он тронул рукой бок, и, не зная точно, тот ли что нужно, изогнулся, будто всеми этим движениями просто хотел размять болевшие внутренности.
- Ах, вот как, - совсем другим тоном ответила завуч-зауч, - А что же ты пришел?
- Я думал нормально будет, а оказалось, что нет.
- И на улице сидел еще, - вроде как с заботой продолжала она, - Иди домой тогда.
- Я хочу Влада дождаться, мне ему надо диск передать.
- Диск?
- Да, от болгарки, - с раздражением подумал Зимин, - Все, женщина, идите по своим делам, я понял, что вы хорошая и не из казармы. Я выживу.
- Какой у вас урок? - не унималась та.
- Географическая, - ответил Зимин, понял, что сказал что-то не то, и тут же поправился.
Завуч, вроде бы не воспринявшая оговорку, как что-то серьезное, на что следовало бы обратить внимание, направилась к двери кабинета, после чего скрылась - очевидно, разговаривать стоя в проеме было для нее не солидно. Как раз такие вот моменты из жизни «образованцев», моменты с вынужденными внешними проявлениями власти, на деле ничтожной, не вызывали у Зимина того его презрительного возмущения, а скорее наоборот, некоторого сочувствия.
Через какое-то совсем непродолжительное время дверь снова распахнулась, и завуч шагнула обратно в коридор, в зал. За ней с несколько смущенным видом выходил пятьдесят лет не виданный Влад. Нет, Зимин с ним долго общался, но тут он был тем шкетом, которым был именно в школе, а не в последующие годы.
Влад, увидевший Зимина и вроде бы услышавший какое-то пояснение, которое завуч произнесла ему в пол-голоса, изменился в лице, сменил выражение на непринужденное и направился в сторону продолжившего стоять у подоконника Зимина. Тот продолжал стоять на своем месте, изображая страдальческой вид, но спустя время, как Влад сделал несколько шагов, полез в сумку, будто бы за диском.
Завуч, увидевшая, что доброе дело, которое она только что устроила, сделано, повернулась и пошла дальше - в противоположном краю зала был еще один коридор, уходивший в край крыла. Там был какой-то служебный кабинет вроде склада с книгами или еще чего. Может, они там просто гоняли чаи, подробностей Зимин не знал, да и не интересовался.
- Звонил вчера? - Поинтересовался Зимин, поздоровавшись.
- Звонил, а ты чего?
- Я отравился, - объявил Зимин.
- Опять что ли? - Удивился Влад.
- Я все время чем-нибудь травлюсь, я тренируюсь, - пошутил Зимин.
Вообще он вправду регулярно, пару раз в год, травился и блевал - то уцененные хрен знает где раздобытые продукты, то еда вроде блинов с мясом была слишком жирная, а он был голодный и не заметил.
Вопреки тому, что в воспоминаниях всех лет у Зимина сильнее всех доставалось папе и его семье, здесь они были совершенно ни при чем, скорее наоборот - с едой у них в этом плане, плане качества исходных продуктов всегда все было в порядке. Готовка не была шедевром, но продукты всегда были какие надо. Отравления же были проделками родни по мамкиной линии - все выходные и каникулы он проводил у той бабушки. Там и травился.
- А пришел зачем? - Задал тот же вопрос, что и завуч, Влад.
- Да я думал, что все прошло, еще вчера стало проходить, а вот пока ехал и пока шел, оно снова заболело, - начал ездить по ушам Зимин.
- Ну ты даешь, - покачал головой Влад, повеселевший, словно услышал что-то забавное, - В школу, учиться тянет?
- Да вообще! - В тон ответил Зимин и взялся за свою сумку, выказывая, что собирается идти, - Я наверно до той недели не появлюсь, - продолжил он, - А буду не дома, а у бабки, - он подразумевал не папину БТР, а ту, что была по материнской линии.
То, что все выходные он проводил там, друзья вроде бы уже знали. Десятый класс... Уже не вроде бы, а четко. Твердо и четко.
- На той неделе выйду.
- Откуда выйдешь?
- На уроки приду, - поправился Зимин, - Твердо и четко, - добавил он, уже пожимая руку на прощание.
Сейчас он уже окончательно решил, что возьмет себе эту фразу как фишку. Еще и голос будет изображать иногда. И всех достанет. Вот удивятся-то потом. Получится прикол, будто бы он, Зимин, дистанционно воздействовал на Ельцина. Хотя, если без шуток, то просто подумают, что это расхожая фраза, но все равно будет забавно.
Сама фраза означала многое, и, как увлекавшийся познавательными документалками, а не разным говном, Зимин знал, что фраза эта предшествовала дефолту. Точно зная этот день можно было сыграть в биржу. Даже не накануне, а просто до этой даты. А потом вдобавок на обратном скачке графика, но это было бы более рискованно, так как цифр и дат он не помнил. Правда, насколько себе он представлял, даже для основной операции нужны были серьезные деньги, да и сама техническая возможность купить и продать эти ГКО. Даже папа, расскажи ему Зимин все во всех подробностях и с исчерпывающими доказательствами, вряд ли чего бы добился. Выгода бы была, но не такая, чтобы изменить всю дальнейшую жизнь. Миллионерами они бы не стали. Какой-нибудь очень предприимчивый из будущего, да с влиятельными родственниками может и придумал бы чего-нибудь, но от идеи раскрывать перед родней будущее он отказался почти что сразу, в первое же утро. И так дурдом, а тут... Зато у него будет биткоин... Это вам не ГКО.
Оказавшись на крыльце, Зимин вдохнул весенний воздух, теперь снова запахший дымом, и направился к выходу в заборе.

Глава 12.
Что ни говори, а все же это было захватывающе - оказаться там, в школе. Зимин усмехнулся. Программа на сегодня была выполнена. Солнце поигрывало на листьях, пели птицы. Отчего-то сейчас у него возникло стойкое ощущение, что все это напоминало то, что было в те младшие классы. Ну примерно в тот год, когда он в стелс-режиме вытаскивал свое пальто и сбегал. Может и до времен на пару классов позже. Дело тут было не в том, что он и сейчас взялся за старое. Нет, дело было в другом.
В те прошлые годы он просто ходил в школу и учился. Учился как получится, иногда и не плохо. Весной, как сейчас, он шел здесь, этой дорогой и просто радовался весне. В этот же год начался баттхерт. Скорее он начался даже годом ранее, в девятом, когда были все эти экзамены и ничего не значивший аттестат о девяти классах. Вот тогда и начались все эти страхи, касавшиеся того, что рано или поздно нужно будет поступать в институт, который на самом деле назывался университетом. Нужно было сдавать все те экзамены и там, в институте, никаких поблажек бы не было. Даже завуч, та, что была с шарфом на голове, виделась тогда человеком, находившимся по одну сторону, одном лагере, и будь все в ее власти, она могла бы закрыть глаза на какие бы то ни было шпаргалки, а вот те, институтские...
Вообще те представления не были далеки от истины, но это была лишь верхушка айсберга. Второй и самой страшной частью было то, что не сдавший те экзамены непременно попадает в армию, где мало то, что пьяные командиры, похожие на пузатого Грачева, спьяну болтавшего, что нужно умирать с улыбкой. Была перспектива попасть в эту Чечню и именно так и умереть. Ну без улыбки, но умереть. И все как в фильме Невзорова. Именно это и было у него на уме, а вовсе не песенка про крылатые качели.
Когда Грачев, будучи не в силах бороться со смертельной болезнью, закончил все это для себя, сделав это, надо думать, без улыбки, хотя кто знает, Зимин уже окончил институт и успел позабыть все те переживания, но сейчас он про них вспомнил. Сам-то он сейчас ничего такого не испытывал, но вспомнил. И чувствовал несправедливость, сделанную по отношению к нему, к нему из прошлого. Вроде как лучшие годы загубили. За себя настоящего он отчего-то не особо переживал, притом не имея ни малейшего намерения вставать в строй. Все-таки на тот момент ему будет к семидесяти, куда же это годится, он даже для Войны Тридцатого Года был на тот момент немного не в том возрасте.
Тут он начал перебирать в уме, что из ее, Войны Тридцатого, подробностей могло бы произвести ошеломляющее впечатление на здешних - оружие ли, или расклад сторон, немыслимый для девяносто седьмого. В итоге быстро пришел к выводу, что описание любой отдельно взятой детали выглядело бы вздорной фантазией.
Война Тридцатого Года была звеном в цепи, начавшейся не то в четырнадцатом не то вообще, на взгляд более утонченных обозревателей, в начале девяностых, когда распалась Югославия. Предыдущая закончилась задним числом четырьмя годами ранее, фактически тремя. За период перемирия началось что-то, в плане развития вооружений напоминавшее межвоенный период, закончившийся в тысяча девятьсот тридцать девятом. В политике все было совсем по-другому, а вот проектов и вооружений было навалом. Опыт предыдущей, открывшей для всего мира проклятый ящик Пандоры в виде проклятых же дронов, заставил подвергать эти самые дроны всевозможным эволюциям и мутациям. Появились и дроны ПВО и летающие автоматы, спарки автоматов, и разведывательные рамы - двухфюзеляжные двухкрыльевые тандемы, кружившие на высотах до восемнадцати-двадцати километров и способные подзаряжаться от солнца. Все это было по обе стороны, но Россия, потрепанная Россия, как это ни удивительно, опережала запад. Были даже реактивные беспилотники с треугольным крылом, вроде бы долетавшие до Британии. Будь все это сделано в десятые и начале двадцатых, так все десятилетие отметилось бы лишь одной позабывшейся через полгода полицейской операцией. Хотя двумя - еще была как раз удачная и именно полицейская, по всем международным правилам, в Казахстане, где полиция, армия да и большинство населения никак не препятствовали.
Еще перед самой войной появились сообщения о первых винтовых Як, на деле Эмбрайровских «Супер-Тукано» - те несли оптическую станцию и скоростные дроны-самолетики-ракеты. Тоже с воздушными винтами. Все было как с наведением ракеты по радару, но вместо радара был лазер и оптика, а вместо ракеты дрон в виде опять же ракеты, но с четырьмя винтами на каждом крыле.
Рассказывать кому-то про такое сейчас не имело ни малейшего смысла.
С политикой тоже было не все так просто, как могло бы показаться. Замороженная линия фронта была превращена в безжизненную демилитаризованную зону в полсотни километров шириной, за которой было, понятное дело, совершенно враждебное государство. По другому и быть не могло. Однако, дальнейший сценарий не был таким прямолинейным, как могло бы показаться. Зафронтовой «Enemy-Land» при всей своей погруженности в повестку конфликта никогда не отличался казарменной дисциплиной политического мировосприятия даже при самом брутальном разгуле всех этих проплаченных политических активистов. Это было своеобразное открытие тех лет - политическая дисциплина в своем органичном проявлении - это одна история, это как ледниковый период, все прочно. Самые же жесткие проявления диктата временщиков - другое, это как налетевшая буря или заморозок. Сегодня есть, завтра нет. Говоря проще, там начались брожения. Еще можно было усмотреть что-то, напоминавшее путь Грузии, пройденный ей после восьмого года.
В итоге, к тридцатому году Украина уже не была на первом плане повестки аккумулирующегося политического напряжения.
Выходило так, что хронологически первым пунктом запад, вроде бы конкретно Европа, толкнула Украину на встречу России. Во втором пункте они в лице Жирного Бориса сделали так, чтобы разгоревшийся военный процесс не заглох и длился годы. В третьем пункте финансовые потоки из США или внутри Евросоюза дали развитие коррупционным традициям, как сахар дрожжам и выходило, что пост-совок извергнул очередной свой призрак, но не коммунизма а коррупции, и этот призрак начал успешно разгуливать по всей Европе. Да и не призрак это был. По другой версии это был лишь одни грандиозный план санации экономики Европы, продуманный еще до двадцатых. В четвертом пункте начала обозначаться прямая конфронтация России и уже самой Европы, осваивавшей средства и технологии. Украина же, начавшая переживать примерно те же разочарования в Западе, что были у России сейчас совсем рядом, в самом конце девяностых и далее, Украина начала постепенно уходить с переднего плана. Пятым пунктом были первые удары, нанесенные из акватории Северного моря и Скандинавии. Так и началась Война Тридцатого.
Всю эту схему с пятью шагами и в таких выражениях Зимин не выдумал сам - слышал на ютубе, причем от нескольких каналов. Про то, откуда были нанесены удары, он, разумеется, узнал не от блогеров, а из телевизионных сообщений, сопровождавшихся сиренами на улицах.
Сам Евросоюз также имел чем удивить человека не то что из девяносто седьмого, а из двадцатого. Внутри блока НАТО начались собственные вооруженные столкновения. Вначале, в двадцать седьмом выступили Испанские сепаратисты, которых поддержали все те прогрессивно мыслящие во главе с «неистовой Гретой». Это было мелочью на фоне того, как через год развернулся мечтавший о своем Туране Эрдоган, сделавший на Кипре то же самое, что его младший партнер проделал с Карабахом. И все же при всем при этом военно-техническая машина Европы работала и наращивала темп, а деньги бюджетов исправно осваивались. Бытовала точка зрения, что в их планах была своя «маленькая и победоносная», тот тип войны, который постоянно ставили в упрек исторической России. Для человека прошлого и это было бы вздором - ядерный арсенал у России никуда не пропадал. Тем не менее, такие предположения о ставке обезумевших евроэлит на план скоротечной, без последствий войны, такие предположения были. Как в России так и среди некоторых отрезвившихся от шока европейцев.
Кое-кто, сводивший тайных переговорщиков обеих сторон, обманул всех. Где был этот кое-кто, на британских ли островах или в США - тут мнения конспирологов, да и добропорядочных исследователей, расходились но то, что тайные предвоенные переговоры в двадцать девятом и тридцатом были, никто не сомневался.

Глава 13.
Тут Зимин, задумавшийся над тем, как бы он описал Войну Тридцатого Года для местных, переключился на то, что начал вспоминать оруэлловскую формулу про то, что тот, кто контролирует будущее, и так далее. Он не вполне точно помнил, с чего там все начиналось - с того, что Большой Брат контролирует настоящее и следовательно будущее, а потом завоевывает прошлое, или наоборот контролирует будущее, а уж исходя из этого следует то, что он владеет настоящим. За этим умственным занятием он и не сразу заметил, что навстречу не спеша шли двое пацанов. На подходе те замедлили шаг еще сильнее и попросили закурить.
Зимин скривил лицо, крякнул и, глядя в даль, полез в сумку, откуда извлек пачку, после чего сам вытащил из нее одну и протянул спрашивавшему.
Второй спросил еще одну.
- Две? - переспросил Зимин и достал вторую.
- Ага, Благодарю, - нетерпеливым голосом ответил второй, после чего оба пошли дальше своей дорогой.
Зимин бросил пачку в сумку и прожужжал молнией, к которой до сих пор не мог привыкнуть - она исправно застегивалась, а на его старой сумке, что была в сорок шестом, она заедала.
- А может это тоже гопники? - Подумал он, оглянувшись вслед пацанам, когда уже пришло время сворачивать во двор.
Те неторопливо плелись на расстоянии в полсотни метров, а то и дальше. Оба были в спортивном, пострижены, один был в совсем не нужной в такое тепло пестрой кепке.
- Или все же нет? - Продолжил раздумывать он, в очередной раз с неудовольствием ощупав шевелюру. Потом он вспомнил, как могли выглядеть их сверстники из двадцатых. Даже довольно оторвистые, из каких-нибудь областных городков, они могли быть восприняты как неимоверные лохи, одетые как лохи и разговаривающие, наверно тоже как лохи. До первой стычки, конечно - те тоже что-то могли.
Что бы было, если бы их свести...? Схлестнулись бы... Ютуб... Не люди, а звери, - сделал вывод из своих умственных построений Зимин, - И кто же виноват? - не унялся он, - Виноватые есть всегда... Тупорылые родители конечно... Совки гаражные. Хотя эти будут папашами таких, как... Нет, бывает, что отбитые на голову родители наоборот не хотят, чтобы дети повторили... А мои похоже сами сейчас не знают, что хотят.
Любимой, ну если не любимой, то очень ходовой фразой папы было «зачем искать виноватых», или «не надо искать виноватых». Зимин же, взявший в будущем за основу линии своего поведения делать все что угодно, но не как папа, этой линии исправно следовал.
Что же касалось сверстников, местных, Ельцинских подростков, то если в самом начале тридцатых, даже в Войну, все как-то повторяло десятые и двадцатые, то дети из середины десятилетия вогнали бы этих «Ельцинян» своими военными шмотками да и замашками в ступор. Хотя замашки появились раньше.
Кто они? Где же они были тогда? В сорок шестом. Кто-то в транспортах, которые будто бы готовились высадить десант в Норвегии. Кто-то на балтийской линии - той же демилитаризованной полосе, но с более безумными укреплениями по обе стороны.
Кто-то всех обманул... Сейчас, возможно, этот кто-то ест овсянку или чего они еще там делают...Учит историю родного королевства... И Джонсон еще молодой растрепа. Хотя наверняка уже то еще говно. Нет, тому кто всех обманул может быть и под пятьдесят - Киссинджер, доживший до ста лет, тому пример.
Снова был вчерашний магазин, только вместо продавщицы «Наташечки» была другая, тетка лет пятидесяти, мелкая и, судя по лицу, вроде бы пьющая, что было типично для последующих десятилетий, но сейчас вроде бы было довольно откровенно.
На этот раз он купил всего лишь баночку «кока-колы» и пол-литровую бутылку минеральной воды, сильно удивившись, что в те годы такие уже были. Еще он высмотрел плавленые сырки, свои, российские, как ни странно. Он взял два. Хотелось какой-нибудь чебурек или самсу, но нигде в округе такого не было, хотя в будущем здесь такой киоск был.
Зимин вышел из магазина и направился вчерашним маршрутом - туда, где будущее и прошлое органично сосуществовали.
- Кто контролирует будущее, завоюет настоящее... - начал прежнюю бессмысленную игру он.
Придя из будущего, он до сих пор не обрел свое настоящее и уж никак не собирался завоевывать прошлое.

Глава 14.
Снова была железка, от которой веяло разогретым на солнце воздухом и запахом креазота. Зимин двинулся вперед, прикидывая в уме, во сколько бы он закончил поход в противоположную сторону, до карьера. Ну, или почти дотуда. Выходило слишком поздно, да и вернулся бы он весь в пыли, еще и загорел бы наверно. В общем, вид был бы не школьный.
На одном из соседних путей, их сейчас шло несколько, стояли пустые платформы, проходя мимо которых, Зимин начал раздумывать, как бы он изготовил детали моделек на станках и из чего, из пластика ли, или по-взрослому, из металла. Еще он подумал, что не помешало бы сделать и автобус, Тот, что исчезнет уже лет через десять, ЛИаЗ. Вообще подобными вопросами он задавался пару лет назад - пытался делать и делал модельки техники из дерева. Это не в сорок четвертом, а в девяносто пятом. Вначале, даже еще в девяносто четвертом, сделал трамвай, просто склеив коробочку из картона и разрисовав наклеенную сверху белую бумагу. Или это было еще раньше, в самом конце девяносто третьего. Тут была заслуга школы - увидел где-то за стеклом шкафа такой вот трамвайчик и от нечего делать решил повторить. Хотя не так, будучи совсем мелким пацаненком, он уже делал потуги склеить такую модельку «икаруса» из картона. Это еще раньше, в начальных классах.
С трамваем трехлетней давности, девяносто четвертого года, он тогда решил пофлексить перед самим собой, проделав это на новом уровне. Через несколько месяцев доделалася до того, что получил трамвай в виде коробки из оргалита длиной сантиметров тридцать. Коробка была соответствующей формы, чуть сужавшаяся пол краям, с боковыми гранями. Рисовка была такая, что все пацаны охреневали. Еще с торцов были мелкие детали, оклеенные бумагой, так что коробка не была просто коробкой. Но вся почти что гипнотическая сила была в том, что это не была какая-то там отвлеченная иностранная пластмассовая, пусть и очень крутая машинка. Это было в точности то, что каждый день грохотало по улицам. Только что грязи не было, как любили раскрашивать настоящие моделисты из ютуба.
Никаких колесиков, правда, не было - просто корпус, словно это был полуразобранный списанный трамвай. Потом за лето Зимин насмотрелся на электровозы и пошли электровозы. Такое себе воспоминание о прошедшем лете, свободном от школы и, самое главное, города.
Сначала был просто брусок, опиленный напильником и разрисованный в соответствии с теми же принципами, с какими делали простых, не составных матрешек. Это был электровоз ВЛ-10. Самое забавное было то, что когда он притащил эту игрушку в класс, то все пацаны по очереди игрались с этим поездом ровно как какие-нибудь первоклассники - ставили на стол среди книг, смотрели, как это выглядит, возили по парте. Вообще дома он делал то же самое. И все благодаря лишь раскраске - шариковая ручка, карандаш и зеленая акварель. И лак сверху.
Вся эта история с модельками напрочь вытесняла так популярные и так милые сердцу ностальгирующих игровые приставки. Картинка из хорошо различимых мозаичных квадратиков и ядовитые цвета вызывали у Зимина отвращение. Самое курьезное было не это, самое курьезное состояло в том, что движущая сила, продвигавшая в обиход Зимина эту приставку исходила от папы.
В какой-то летний день, когда Зимин был в «деревне», то есть у бабушки в пригороде, появился папа, повел его домой, в город. Такую семейно-сплачивающую повинность приходилось отбывать раз-другой в месяц. Дома папа продемонстрировал большущую коробку из ламинированного картона, на которой был изображен какой-то китайский черт.
- Это компьютер, - объявил папа и начал открывать коробку.
Внутри лежала обычная приставка. Не фирменная «денди», как в рекламе, но сути это не меняло.
В представлении Зимина компьютером являлась ЭВМ, электронная вычислительная машина, на которой ученые, американские, управлявшие шаттлами, или до недавнего времени советские, должны были решать свои научные задачи. Ко всему прочему, ему уже доводилось сидеть перед настоящим дисплеем настоящего компьютера, и это тоже было благодаря папе. А сейчас он, папа, словно позабыл те времена и называл компьютером игрушку.
В общем за пару лет Зимин поиграл в это с десяток раз, причем в основном не без инициативы со стороны папы. Каждый раз надо было лезть в шкаф, доставать коробку, вытаскивать и подключать. Еще папа сам играл и тогда Зимин выдыхал. К мерзким цветам картинки он так и не привык. Коробка с приставкой какое-то время пылилась в шкафу, после чего ее отдали в деревню, настоящую деревню, где были троюродные братья и сестры. История закончилась хэппи-эндом.
Что до моделек, то все увенчалось здоровенным электровозом ВЛ-80, который бы в длину чуть менее полуметра, был собран из оргалита и деревянных деталей. Была кабина и тамбур с дверью в пустое моторное отделение. Весь этот проект не был доделан, также не было и намека на ходовую часть, но и в таком виде работа была неплохая. Он и сейчас, в девяносто седьмом, стоял на столе. Будучи уже год как замороженным. При переезде две тысячи шестого года Зимин его просто выставил рядом с ненужными вещами у мусорки. Возможно, кто-то из проходивших детей нашел себе стоящую игрушку. Такая вот история была с этой техникой.
Ну а уж со станками это просто будет искусство, может и какие-никакие деньги принесет, хотя с биткоинами-то зачем? Искусство ради искусства.
С таким мыслями о будущей мастерской, которую он приобретет на биткоины, он прошагал с километр-полтора.
Пейзаж был умиротворяющим, да таким он и был вплоть до сорок шестого. Ну, разве что осенью все было не так, хотя и осенью бывают очень уютные дни, когда ни дождя, ни холода и листья желтые на фоне серого неба. Серое небо тоже создавало особый уютный фон, когда ни ветра ни дождя. Облачная завеса обеспечивала своеобразный парниковый эффект. За все годы Зимин, как, надо думать, и многие его возраста, хорошо изучил все, что было связано с погодой и климатом и влиянием всего этого на самочувствие. Сейчас здесь было тихо, спокойно и солнечно. Так наверняка и будет весной сорок седьмого и далее. И люди тоже будут, куда они денутся. Жизнь у них только другая будет...

Глава 15.
Зимин вгляделся вдаль, рассмотрев краешек шестнадцатиэтажной высотки, и выругался. Материл он всех, кто там был и далее остальных. Его не в первый раз повело на тему, с которой, впрочем, он быстро соскакивал. Чтобы предотвратить все, что случилось, нужно было что-то грандиозное, невообразимое. Например, захватить телецентр и транслировать что-то часами и сутками. И что транслировать? Что ядерная война - это не призрачная страшилка? Нет, все это глупости, и как такое в голову могло прийти?! Повлиять на будущее - несбыточная наивная сказка. Даже с кучей биткоинов он вряд ли сможет что-то изменить. Еще и найдет неприятностей на свою голову. Но с другой стороны... Не будет же он просто заново учиться в унылом институте с полусумасшедшими преподами. Ну не все такие были, но были... Можно ведь замахнуться на что-то более серьезное...
Тут он снова задумался про эффект бабочки - выходило, что таким образом, без героического предотвращения войн, будущее уже изменится, хотя если смотреть на все произошедшее еще более придирчивым взглядом или взглядом ученого-теоретика, то мир уже пошел по другому сценарию - это случилось, когда он очнулся здесь, в девяносто седьмом. Таким образом, этот самый эффект бабочки, если он вообще имел место, уже был запущен. Вопрос был поистине мозголомным, но сейчас Зимин был трезв и он был словно в каком-то вневременном пространстве. То, что дорога являлась для него таковым, он понял еще днем ранее. Где-нибудь в городе, в старом городе девяносто седьмого, или дома и уж тем более в школе он не смог бы ясно мыслить. Где-то в лесу может быть и да, но здесь словно вызывались какие-то духи прошлых лет и было то, что надо. Помимо дороги было еще одно такое место, точнее местность, но пока что хватало дороги.
Вопрос эффекта бабочки пришел на ум сразу же, в первый день, как только он соскочил с кровати, но он быстро решил не тратить драгоценное время, решив, будто это какой-то последний день. Тогда и голова была сама не своя и тело онемевшее, хотя нет, онемение пропало совсем быстро. Потом он пошел осваиваться...
Сегодняшний, второй день казался едва ли не другим периодом жизни, а вчерашний Зимин вспоминался себе же сегодняшнему, как несмышленый простофиля... Сейчас он, конечно, понимал, что воображать себе такое превосходство было, по меньшей мере наивно, но ощущения никуда не пропадали. Впрочем, оказываясь в каких-то совершенно новых обстоятельствах испытывать чувство такого вот превосходства второго дня над первым - дело обычное. Такое бывало и на новой работе и в той же школе, во второе сентября. Третий день над вторым уже не так возвышается, а через пару недель все эти дни, если оглянуться назад, не будут отличаться один от другого.
Так или иначе, сейчас он впервые серьезно задумался про эффект бабочки. Самый очевидный вопрос состоял в том, что если он предотвратит войну, хотя бы удар, да если хотя бы просто уберется из города или из страны, то кто полетит в девяносто седьмой?
Тут он глянул на свою сумку, на руки, на топавшие по шпалам ноги.
- А может никто из будущего не переносился, а он сошел с ума?
Он вдохнул и вполголоса, с усмешкой, выругался.
- Но если серьезно, может и вправду есть инопланетяне и они просто загрузили ему эту фальшивую память? Это хотя бы можно представить, не наткнувшись на совершенно необъяснимое противоречие с прошлым и будущим.
Если уж его совершенно не удивляет путешествие во времени, пусть и в виде сознания, то отчего нужно изображать упертого, не желающего верить в новое, до того невиданное, пацана из Ералаша? Тот не верил в фокус, все кричал «не верю», «да не верю». В ответ фокусник несколько раз показывал, что все без обмана - и ящик переворачивал и все такое. В итоге пацан сам обнаружил, что вылазит из ящика, вылазит с сеном во рту вместо козы, которая там появлялась. И вроде снова он прокричал «не верю». Стоит ли повторять его линию поведения?
Действительно, инопланетяне, видя, что человечество идет куда-то не туда, решили наделить его, Зимина, знаниями того, как все может обернуться. Возможно, он такой не один и есть целая группа таких. Почему они, инопланетяне, не промыли мозги политикам? Да хотя бы потому, что политики уже люди совсем пропащие, поэтому инопланетяне мудро, руководствуясь своими знаниями, даже и пытаться не стали. К тому же, может излишние знания могли бы быть использованы политиками во зло. Это же так просто понять!
Зимин глянул в синее небо, откуда они прилетели и где, возможно летал сейчас их необыкновенный корабль. Ничего кроме чистой синевы, разумеется он не рассмотрел. Потом он направил взгляд к горизонту, обвел его слева направо и обратно, полосе чего огляделся по сторонам. Он стоял посреди пустыря на рельсовой дороге, где когда-то проходил, причем не один раз. Это было давно. Ходил то с бабушкой, то с дедом, то с дядей Сережей, показывавшим ему, как можно пройти пешком до дачи и что даже без автобуса это не так уж и непреодолимо. Все это были замечательные времена, но сейчас он должен быть в классе, потому что сегодня пишут сочинение, то, которое не дома, а в классе, а у него и так достаточно троек, и за четверть тоже может быть тройка. И как будет выглядеть аттестат через год?
Вместо того, чтобы слово за словом выжимать нужные строчки сочинения и получить выше тройки, он сейчас стоит посреди железной дороги. Еще сигареты в зубах не хватает и тогда будет совсем хорошо... Можно будет в военкомат прямиком идти... Он почувствовал, как на него накатывается волна обреченности. Даже вид солнечной округи как-то померк.
Тряхнув головой, Зимин сплюнул и выругался.
- Что это было? - Встала в сознании картина с киношным генералом.
На деле такого вопроса не было - он прекрасно понял, что это было. Сейчас он посмотрел на мир и происходящее глазами настоящего себя из девяносто седьмого и это был баттхерт.
То, что его память, да и сознание, состояла сейчас из двух половин, он уже представлял. Еще у него уже успело возникнуть ощущение, что две половины не вполне уживаются. Но кто в этой химере был доктором Джекилом, а кто Хайдом?
Он начал восстанавливать ту последовательность, которая привела к скатыванию в состояние испуганного школьника. Рассуждать про инопланетян вроде бы начал уже местный, молодой Зимин, а толчком к этому послужили рассуждения о прошлом и будущем. В целом все эти построения с инопланетянами были логичны и не имели в себе того слабого места с парадоксом сумасшедшего ученого. Ученого, препятствовавшего своему же путешествию во времени радикальным способом - возвращением в прошлое и убийством себя же, еще только готовившегося прыгнуть в этот временной проход.
Про сумасшедшего ученого Зимин узнал только когда появился ютуб, причем уже в своем довольно развитом виде, с познавательными роликами, а не падениями с заборов и порванными на жопе штанами. В общем, в школьные годы он таких выражений, как парадокс сумасшедшего ученого не слышал. Или слышал... Неважно. Одно он знал точно - идея путешествия во времени исключительно в виде разума уже была ему знакома ыв девяносто седьмом из Хайнлайновских «звездных королей», которых он отдельными кусками прочел в «технике молодежи». Но его предположение обошлось и без сумасшедшего ученого и без путешествий. Что-то, похожее на фильм «вспомнить все». Он и оригинальный рассказ читал. Этот шкет не был таким уж тупым... Хотя тупым он никогда и не был... Этот шкет довольно быстро и ловко выстроил логичную картину. Все-таки школа, старшие классы, сочинения про недотраханных девушек из России девятнадцатого века, не вытравили из него разум.
Взрослый же Зимин, взрослый это уже сразу после института, если не раньше, так вот, взрослый вспоминал эти годы в более унылых тонах. Именно эту пару пред-институтских лет. До пред-институтских, когда были модельки, все было нормально, а еще раньше так и вообще другая жизнь какая-то.
Зимин шагал дальше, мало-помалу приходя в себя после этой выходки себя из прошлого. То есть настоящего, из девяносто седьмого года.
- Вообще то, что инопланетяне не хотят давать знания политикам - это мощная мысль, - усмехался он про себя, - И вполне себе естественная и логичная.
- Эй, ино-планетяне, - на манер какого-то рэпа проговорил он, - Ска-жите что случилось?
На дальнейшее сочинительских способностей у него не хватило.
Дурашливость как-то уводила от жутковатой мысли, что вся его жизнь из будущего, такая привычная и такая своя, хоть и нескладная, была лишь вымыслом, умело созданным миражом.
Вторая же концепция, как казалось сейчас, да и все два дня за исключением приступа, имевшая под собой исчерпывающе убедительные основания, эта концепция не могла не принимать во внимание фактор сумасшедшего ученого и эффект бабочки.
Выходило, что мир уже пошел по другой линии, но это не воспрепятствовало тому, что в будущем, в сорок шестом году, он был застигнут врасплох ядерным ударом, спускаясь с крыши склада.
Можно было предположить, что эта линия также выводила его к крыше, складу и началу эскалации войны, еще не получившей названия.
И тут стало совсем не весело. Конечно, при такой эскалации шансы погибнуть были много где, хоть здесь, хоть в Европе. Может, и Америка тоже влезла. Однако он-то помнил крышу склада и осень. А в его планах было другое - уж если снова быть застигнутым какой бы то ни было ракетой, то сидя на берегу моря под пальмой, с бокалом чего-нибудь такого в руке, до того размятой об молодую женскую задницу. На то и биткоины.
Если же память будет переписываться по мере того, как он будет что-то предпринимать, то это будет полнейшая шиза. А если она не будет переписываться, то это будет означать, что там, в сорок шестом, все закончилось, как закончилось.
Накануне он сядет в Боинг и прилетит сюда, арендует склад и встретит боеголовку? Охренеть план. А главное, при всем желании это будет очень непросто. Еще против этого было то, что он помнил предыдущие дни сорок шестого, там было однообразное... ну если и не уныние, то островов, Боинга, задниц и бокалов там не было. На память пришел сюжет легендарного «биошока», той части, где была так нравившаяся всем Элизабет, все время хотевшая в Париж и по результатам так туда и не попавшая. Пример Элизабет его сейчас совсем не воодушевлял.
- Куда-то я не туда зашел, - вполголоса произнес он.
Символично было, что сейчас он шел по железнодорожной колее, хоть и имевшей ответвления, но являвшейся своеобразным олицетворением того, что все предначертано.
И все же он действительно зашел в несколько пугающую область предположений - то, что будущее с крышей и бомбами не изменится, могло свидетельствовать, что он бездумно придет к такому же результату, а такое могло бы произойти, если бы его память дала сбой. И это совсем не обнадеживало.
Ему стало не по себе. Очень сильно не по себе. Он ускорил шаг и попытался думать о чем-то другом. Он начал вспоминать мелкие бытовые дела из сорок шестого, но почувствовал стойкое ощущение, будто все вокруг такое, как в конце нулевых, начале десятых.
- Славное время, - пролепетал он, прибавляя шаг.
Впереди был склад старых шпал - они были просто уложены в штабель высотой около метра.
Зимин направился к штабелю, извлек из сумки газету, застелил поблескивающие каплями выступившей черной смолы брусья и уселся, после чего оглядел залитую солнечным светом весеннюю округу.
- Хорошо-то как, - мысленно произнес он, - А я тут в мозги долблюсь...
Он еще с полминуты поглядел куда-то вдаль.
- Все понятно, - с каким-то облегчением произнес он, - Никакая память не пропадет. Не придется снова все это... Просто я умер. Это же так просто...
- Просто я умер, - повторил он, поднимаясь со штабеля и направляясь обратно к путям, - И делай теперь что хочешь.
Он зашагал дальше, «делай что хочешь» на данный момент состояло в этом.
- Просто не надо думать лишнего и все будет нормально, - как-то устало подумал он.
Также он отметил, что вчера, будучи нетрезвым, именно нетрезвым а не пьяным, он ничуть не был обеспокоен какими бы то ни было умственными волнениями.
Еще одной усталой мыслью было то, что уже если память и пропадет, то она может пропасть когда-нибудь в будущем, лет через двадцать, которые он проживет куда более интересно, чем тогда. А ему будет... неважно сколько будет... Кто-то за это время такую жизнь проживает, что потомки завидуют.
Он зашагал дальше, просто посматривая по сторонам, любуясь весенним днем.
Пройдя пару, еще пару километров и поуспокоив нервы, он все же подвел итог - у него были две вполне самостоятельные версии.
Первая касалась инопланетян и искусственных воспоминаний. Здесь все было просто, хотя и несколько экзотично. Еще этот сценарий выглядел вполне оптимистичным - он уже был на полпути, чтобы стать супергероем. Возможно, таких, будущих единомышленников, была целая команда и, возможно, в будущем следует заняться поисками друг друга. Интернет в этом будет очень полезен, а он появится - уж инопланетяне-то об этом должны знать. Это не даже предвидение, это организационно-технический расчет. Да он, интернет, уже сколько лет как существует. В общем, будет интересно.
Вторая версия, с очевидным путешествием из будущего хоть и имела много необъяснимого, но в необъяснимости и могло крыться оптимистичное объяснение всех этих парадоксов. В довольно экстравагантном варианте такого объяснения было то, что он умер. Всего-то. Хотя там, в сорок шестом все именно указывало на то, что он умер, но мертвым он был и здесь, а ни в какое прошлое не возвращался. Прошлое оно и оставалось прошлым. Просто здесь все было похоже.
Успокоившись, он начал напевать то, что вроде как еще не было сочинено - «отшумели летние дожди». Он и шепелявить начал, развеселившись. Так и прошел его второй «школьный» день, после которого снова нужно было ехать в час-пик через весь город. В автобусе вообще было не до умственных построений - хотелось материться, причем громко.

Глава 16.
Зимин в очередной раз посмотрел в синий прямоугольник окна и закрыл глаза. Спать особо не хотелось, но он, как и в первый день, лег чуть пораньше - сейчас не было и одиннадцати. Мозголомные размышления прошедшего дня, вернее было сказать, не совсем приятные впечатления прошедшего дня, были вроде бы надежно отодвинуты на задний план тем, как он устроил свой вечер. Все было почти как тогда, ну или почти, за достоверность реконструкции он ручаться не мог. Заодно он вроде бы начал демонтировать тот неприступный ледяной барьер между ним и папой.
Сегодня он поставил в зале перед диваном гладильную доску, с деловитым видом разложил на ней книги и тетради и создал видимость, будто бы делал уроки. На самом деле, он и вправду был занят тем, что касалось учебы, но никакие это были не уроки - он пытался разобраться в этой галиматье. Математика, алгебра по-прежнему была сумасбродной оккультистикой, повергавшей в полнейшее уныние.
Еще он обнаружил в этой самой алгебре серьезную прореху, которую нужно было как-то ликвидировать. Все заключалось в том, что то и дело эти алгебраические задания сводились к своеобразному финальному шагу - нужно было решить квадратное уравнение, получить два числа и записать их в ответ.
В это все и уперлось. Квадратные уравнения учили решать в восьмом классе - Зимин это помнил, но как их решать, он не помнил. Там нужно было вычислить такое число - дискриминант, обозначавшийся буквой D, но перед этим что-то было и с полученным дискриминантом тоже что-то проделывали.
Это не было бы большой проблемой, будь у него интернет, тогда вообще много чего бы не было проблемой, но в девяносто седьмом его, пожалуй, не было и в центральной библиотеке, где с двухтысячных был соответствующий зал. В учебнике за 10-й класс, понятное дело, такие детские мелочи не расписывались, но и в другой книге, задачнике, по которому он пятьдесят лет назад готовился, эту мелочь также не удосужились расписать. Спрашивать у папы было бы глупо - мало того, что он вряд ли это помнил, так еще и удивился бы нимало. Оставалось одно - раздобыть где-то учебник за тот восьмой класс. Нужно было обращаться в библиотеку. В школьную или в ту, центральную, городскую. В общем эти посиделки прошли во вполне рабочей атмосфере и раздумья о прошлом и будущем отошли на задний план.
Зимин снова воспроизвел в памяти только что прошедший вечер. Это действительно было как раньше. Та же атмосфера и все такое. Мать возилась на своей кухне, потом пошла спать - это было рано, в десятом часу. А он сидел на диване, устроившись за гладильной доской, смотрел в книги и слушал телек. За окном постепенно темнело и стало совсем темно. Балконная дверь была открыта, веяло свежим воздухом. Папа сидел в кресле, управлялся с пультом от телека и не болтал лишнего - Зимин изображал, будто бы был сердит на папу за пьянку и много болтать не пришлось.
Еще папа был излишне предупредителен, как это и бывало в таких случаях, - вместо того, чтобы посмотреть свое НТВ, новости в девять часов, он начал интересоваться, что бы Зимин хотел посмотреть. Они никогда не делили телевизор, и папа всегда мог смотреть свои новости, к тому же и Зимин немного вслушивался, но сегодня было другое дело.
В итоге включили ТВ-6, где шел какой-то третьесортный американский фильм, из тех, что в самой Америке выходили на видеокассетах и вряд ли демонстрировались в кинотеатрах. Вообще тогдашний Зимин как раз такие и любил. Тогда любил и в институте. Как правило, это была фантастика. Сюжеты были, в общем-то, достойные внимания, вроде «эквилибриума» или чего еще, но все было очень дешево. В этот раз было по каких-то полицейских, расследовавших деятельность какого-то миллиардера, который плел свой антиправительственный заговор. Все было в космосе, на звездолетах и на других планетах.
Когда пройдет пару недель... Начнется май, - думал он, чувствуя, как уходит в сон, - А там я простыл и здорово болел...
То, что его жизнь сейчас может пойти по известному расписанию, теперь казалось ему серьезным плюсом. Тут внезапно дернулась нога. Он еще был в состоянии понять, что это означало - такое бывало при погружении в сон.
Зимин прошуршал ногой по желтым листьям, глянул в серое небо и зашагал дальше. Идти было легко, настроение было приподнятое. Такое бывало, когда у тебя все в порядке. Даже не в порядке, а в поряде. Тесная зимняя куртка плотно обтягивала пузо, но так даже было лучше - не слишком тесно, но тепло. Тут он достал из внутреннего кармана телефон, глянул вроде бы время и полез в интернет. Снова они сняли все ограничения и никакого модема с криптовалютой не было нужно. Он шел в аэропорт, чтобы взять билет на поезд и поехать на запад. Около Москвы, но чуть дальше.
Он шел по осенней улице в центральном районе города, города далекого прошлого, прошлого почти что из детства, но был нормальным взрослым мужиком, даже молодым, вроде и сорока не было. Улицы выглядели характерно - и транспорт и люди. Еще и музыка играла «про чашку кофию». Он проверил карточку, лежавшую в кармане и начал соображать, в какой магазинчик бы зайти.
Тут он услышал такой некогда привычный звук осторожно хлопнувшей двери туалета, после чего зашумела вода. Он проснулся. Это был папа.
- Я так точно с ума сойду, - сердито подумал про себя Зимин.
Дело тут было не в папе и не в шуме. Сновидение ясно показало, чего он сейчас хотел, но само по себе это было бы лишь приятной мелочью. Во сне он очень отчетливо почувствовал, что ему снова можно делать то, что он хочет. Диплом, институтский диплом, давно валялся в тумбочке, школа же, то, что касалось учебы, выпускных экзаменов и поступления, вообще была каким-то смутным воспоминанием. Сейчас он явно ощутил, что вполне бы мог соскочить с кровати, начать искать свой телефон, а потом... А потом угодить в дурдом, хотя в его восприятии вокруг и так уже было нечто вроде того. По старой привычке, привычке из будущего он встал, чтобы попить воды. В окне светили огни и окна многоэтажек старого района, ставшие теперь новой нормальностью.
Папа все еще сидел в зале перед освещавшим все вокруг себя бледной синевой телевизором.
Зимин, вздохнув, направился к своей кровати, улегся и закрыл глаза.
Он снова шел по городской улице, но теперь все было куда веселее. Город был совсем незнакомый. В синем ночном небе то и дело что-то разгоралось и угасало. В какой-то момент он глянул вверх и понял, что это были всего-навсего далекие ядерные взрывы.
Какие-то люди спешили по своим делам. Свет ярких уличных фонарей играл на лениво колыхавшейся летней листве тополей и кленов.
Где-то впереди призывно светила стеклянная дверь, как в супермаркете, только заметно больше. Пройдя мимо, он рассмотрел, что дверь вела в просторный зал, посреди которого стоял бомбардировщик. Люди, заполнившие зал вроде бы колбасились, будто это был какой-то концерт. В сущности это он и был. Еще Зимин успел угадать в очертаниях бомбардировщика нашумевший «корморан» - то, что на самом деле строилось два десятилетия под видом крылатой ядерной ракеты.
Вот же чокнутые, - промелькнула мысль, относившаяся к людям, - Вы облучиться захотели?
Вообще в полете «корморан» не излучал, он просто срал. Это не было оскорблением - это было примитивизированным описанием опасности, исходившей от его двигателя - он не излучал чего-то из ряда вон выходящего в гамма диапазоне, но он выбрасывал прошедший через нагреватель и ставший ионизированным воздух, содержавший теперь изотопы. Однако и не работавший двигатель, металл в его составе так же был облучен и содержал уже свои изотопы. И это по меньшей мере, не считая самой тепловыделяющей сборки. И все это вместе пусть незначительно по меркам катастрофы, но излучало. В общем, плясать у около этой штуки было легкомыслием, преступным перед самим собой. Тем не менее, Зимин все же сбавил шаг, и какое-то время пронаблюдал происходившее за стеклянными дверями.
Все же он не стал задерживаться и зашагал дальше, по направлению к освещенному светодиодными огоньками гирлянд мосту, перекинутому через ряды железнодорожных магистралей. На мосту стояли в ряд киоски с какой-то дешевой жратвой.
- То что надо, - подумал Зимин и сменил шаг с расслабленного на энергичный.
Тут мимо что-то просвистело.
- Что-то новое, - лениво отметил про себя Зимин и почувствовал, что это что-то ударило в асфальт совсем рядом.
Он сбавил шаг, потом остановился и обернулся, чтобы рассмотреть, что ударилось в тротуар.
На асфальте четко просматривалась выбоина от какого-то не то маленького снаряда не то большой пули.
- Ну нихрена себе! - Выругался Зимин про себя, после чего сорвался с места, перемахнул через бетонный бордюр-ограждение и неуклюже сбежал по склону метров в пять. По счастью, он не упал.
За склоном был еще один тротуар, освещенный своими фонарями.
Посреди тротуара стоял какой-то мордатый болван, выглядевший, как какой-то типичный американский реднек. В руках у него была чудовищная и вместе с тем несуразная не то винтовка, не то пулемет, Зимин не разбирался.
- Ты балдеешь что ли? - Бесцеремонно начал Зимин, решив, что начав с психом такой вот естественный разговор, он вовлечет его в общение и это снизит шансы того, что тот снова начнет стрелять.
- Я в отличие от кое-кого не балдею, - спокойным, скорее даже холодным голосом произнес реднек.
- Как скажешь, - ответил Зимин, - Просто я шел вон там, - он мотнул головой в строну склона, - А мимо меня снаряды пролетели.
Тут мордатый выставил свою винтовку чуть вперед.
- Это Западногерманская винтовка класса Function Shell Flow Infest.
- Да как скажешь, начальник, - чуть подаваясь назад, ответил Зимин.
- Я не тебе начальник, - с ненавистью в голосе прорычал мордоворот.
- Хорошо, хорошо... Видел будущее?
- Еще бы! Ваше будущее... Я не ожидал, что оно так примитивно, - отчеканил мордоворот.
- Да. Не подарок, но что тут поделаешь.
- А теперь говори, почему ты... - мордоворот начал о чем-то выговаривать Зимину, но все как-то утонуло, смазалось. Зимин ничего не разобрал. Чем-то это напомнило сцену с туповатым полковником из «доктора Стренджалва». Тот вояка после долгих уговоров расстрелял автомат кока-колы, чтобы добыть мелочь для телефонного разговора, перед этим сильно тупил.
Когда Зимин открыл глаза, было уже светло. На кухне, как и каждое утро, говорило радио - он просил оставлять его включенным. Это помогало проснуться, вернее сказать, проснувшись в нужное время, не заснуть снова. Привычка многих месяцев если не лет позволяла легко ориентироваться во времени по позывным новостной программы. Папа ушел минут пять назад, мать уходила на работу еще раньше, в семь.
- Ну и присниться же, - приходя в себя, мысленно произнес он.
Хрен, добывавший себе оружие, снился еще тогда, пятьдесят с лишним лет назад и это было забавно. Сейчас можно было предположить, что старое место, квартира и спальня, вызвали из глубины сознания старые образы. При других обстоятельствах это были бы праздные размышления, но сейчас обстоятельства были специфическими.
Все указывало на то, что это был он, настоящий из девяносто седьмого. В своей голове он выглядел и вел себя вот так.
- Просто успокойся и посмотри, - мысленно представил он свое обращение к тому, из прошлого, то есть настоящего, - Посмотри, как я все устрою, это будет как надо. Школа и вся остальная хрень, - это говно собачье, надо быть попроще.
В ушах едва слышался мерный темп собственного пульса.
Зимин направился умываться.

Искусственный интеллект?

Нет, естественный

Слишком много клипов

Каких клипов?

Глава 17.
15.04.1997.
Зимин в очередной раз сдвинул тетрадь и взглянул выведенные на парте надписи - обрывки матерной частушки из «сектора газа», нацарапанный на краске логотип игры DOOM и еще что-то совсем затертое. Они были и пятьдесят лет назад - он вспомнил это вроде бы своей прямой памятью, прожившей с ним до сорок шестого года. Иногда бывало такое, что мелочи запоминались на годы, а то, что вроде бы было важным и составляло центральную тему деятельности, вылетало из памяти за ненадобностью.
Он неторопливо посмотрел направо, в сторону стены кабинета. Там, как и полвека назад, даже чуть больше, висели плакаты с цитатами великих литераторов и просто с ключевыми, базовыми пунктами, как выразился бы взрослый человек из двадцать первого века. Эти плакаты он то и дело просматривал еще с пятого или шестого класса, когда их класс впервые загнали сюда, в этот кабинет. Надписи на плакатах были выведены вручную специальными плакатными перьями. Даже для технаря, за студенческие года начертившего не один лист вручную, это выглядело как нешуточная работа, за которую он бы не взялся - все его чертежи выполнялись карандашом, который можно было стереть, а тут была цветная тушь. Ко всему, плакаты не являли собой листы бумаги, закрепленные на щитах - это были листы вроде бы фанеры, покрытые слоями всех этих грунтовок и фоновых красок.
Уже потом, не пойми в какой год, Зимин понял, что когда-то, в советские годы, такие плакаты рисовали специальные люди - художники-оформители. Скорее всего, у школы такого специалиста не было - они работали в какой-нибудь своей мастерской, выпускавшей подобные плакаты для всех школ и не только школ - когда-то, еще раньше, и все киноафиши рисовались вручную.
Помимо надписей на плакатах были какие-никакие рисунки. Не пейзажи конечно, но тоже нечто посложнее, чем логотип Макдональдса. Это были однотонные эскизы вроде чернильницы с чернилами и письменным пером, или силуэтов всех этих «пэров русской литературы». Про пэров, «Пэров России» было из острого сленга двадцать первого века и к литераторам не относилось, хотя слово он уже и сейчас знал.
Здесь, на плакатах были свои словечки, въевшиеся в память с тех более ранних лет. Так, в частности, пару лет, если не больше, он считал, что был такой деятель борьбы за народное счастье Разночинский. Человек по фамилии Разночинский.
Все дело было в плакате, на котором перечислялись этапы той борьбы - движение декабристов, разночинцев, и так далее вплоть до Ильича. Где была борьба декабристов, было выделено слово «декабристов». Где разночинский этап - соответственно, слово «разночинский».
Класс из без малого двадцати пяти человек жил сейчас своей жизнью, работал, если выражаться языком учителей.
Работа состояла в том, что училка с пять минут распиналась, рассказывая, в чем состоит та или иная мысль, потом просила кого-то, чтобы тот нашел подтверждение в книге, в тексте. Это было про вишневый сад. Пятьдесят лет назад он вроде бы прочел, хотя и не полностью, но во всяком случае нашелся бы что ответить, пусть и не блестяще. Потом, отучившись месяц-другой в институте, он уже вряд ли смог бы ответить на нужный вопрос, но скорее всего помнил про что там было. К пятому курсу и далее на многие годы вперед не помнил ничего.
Правда, когда-то, уже в интернете, услышал пример, что там в конце по недосмотру заперли деда-слугу в доме, где тот и скончался. Память освежилась и этот эпизод вопиющей тупости, в каком-то смысле перекликавшийся со всеми этими открытыми люками и необорудованными переездами он вспомнил. Вообще еще тогда, пятьдесят лет назад, ему технически это было довольно сложно представить - вряд ли в девятнадцатом веке заваривали железные двери и решетки на окнах, скорее это была обычная для всей этой классики метафора. В общем, знания ограничивались этим. Сейчас он видел решение проблемы по-другому, но говорить об этом не стоило. Решение состояло в том, чтобы собрать в этот дом вообще всех, вместе с этим дедом и всадить туда кассетную бомбу - все равно люди неисправимы, да и бесперспективны. Это было не в том смысле, что он был кровожаден, а в смысле создания художественной истории с черным юмором. Пэры русской культуры шутить не любили, и у них все было на полном серьезе.
В эту тему было что. Конечно, про Раскольникова, топор и бабку он помнил, это было ярче и более на слуху, но и сложнее для него, как для школьника, которому нужно было писать сочинения. По счастью, эту книгу они проехали до того, как сюда влетел попавший под неизвестно чью боеголовку человек из будущего, то есть он.
Зимин для вида переплеснул пару раз книжку и направил взгляд в окно. Сегодня было пасмурно, но тоже тепло. Можно было бы прогуляться до речки, посмотреть, что да как - он так делал каждую весну. В конце апреля там уже появлялись летние рыбаки, не те, что до последнего сидели на своих льдинах, а те, что норовили зайти подальше в сапогах-болотниках и стоять там по пол-дня.
Сейчас, к сожалению, такое простое развлечение, как вылазку к речке, он себе позволить не мог. Это несколько огорчало. Зато радовало то, что интегрироваться в старую-новую школьную жизнь оказалось несравненно легче, что то, как он себе это представлял.
Минут через десять он, устроившийся за своей предпоследней партой, чувствовал себя так, словно прошлый раз он здесь был не пятьдесят без малого лет, а неделю назад. И дело было не в двухсоставной «химерной» памяти, а в той, что дожила до сорок шестого года. Она тоже могла удивить. Такие тонкости, какая память выходила на передний план, он уже научился различать. Не то, чтобы он полностью владел процессом, но уже без тех сюрпризов, что доставляли баттхерт в первые дни.
Вышло, что даже имея свежую память из девяносто седьмого, он не то просчитался, не то накрутил себя, будто бы среди теперешних сверстников он будет выглядеть как-то не так, отчего ходил целую неделю вокруг да около. А оказалось, посидеть за столом, за партой, не было чем-то уж совсем угнетающим. И поговорить можно было, причем иные взрослые со своими семейными дрязгами, бухлом с шашлычками да кредитами уступали по содержательности.
Тут день начался с того, что обсудили фильм, в «осаде-2». Тот, что был с Сигалом, где он вызволял заложников из поезда. Его показали в воскресный вечер, и все дружно его посмотрели - тогда было именно так. Само кино все видели не в первый раз, но никто не пропустил. Так что с этими олдскульными фильмами здесь было все в полном порядке. Не хуже, чем на ютубе с ретро-обзорами. Даже лучше.
По «TV-6» все также дружно посмотрели выпуск юморной «ОСП». Это были предметы обсуждения воскресного телевидения.
Зимин осваивался - шел второй день полноценного учебного процесса. Хотя полноценного только в плане общения и всего, что было связано с внешней стороной. На деле же он по-прежнему тупил. Или несколько выбивался. В частности, по литературе, пару раз «воткнул», не совсем поняв, что о него хотят услышать. Это было вчера. Вчера же его там же и прорвало, и он начал бомбить таким словами, как деактуализировалось, фрагментировано, эмоциональная составляющая. Сегодня, на втором заходе, а литература шла в оба дня, понедельник и вторник, он предпочел сидеть тише воды ниже травы, что вроде бы удавалось.
Вообще он и в прежней жизни, пятьдесят лет назад, был горазд так вот поумничать, и не один он, но по другим предметам, где были молодые училки, не чуждые чувствую юмора и способные с этим самым юмором отметить кривляния, именно кривляния, а не потуги казаться умнее чем ты есть. Да и потуги такие были не постоянными, а раз-другой в месяц, под настроение.
Здесь же была тетка за пятьдесят и, если и понимала такие шутки, то когда-то давно. Шестидесятипятилетний Зимин в этом смысле был более гибок и был способен органично вписаться в новый-старый коллектив, но это было объяснимо - он не имел никакого отношения к системе образования ни как работник, ни как близкий по менталитету человек.
Самый близкий эпизод, когда он сидел за столом в учебном кабинете, именно за столом, а не за партой, это было лет пятнадцать с лишним назад. Это было за полтора года до Войны Тридцатого. Тогда он, как безработный, заполучил желаемое направление и пошел учиться на электрика. Будучи электронщиком-самоучкой, без труда проектировавшем платы с чипами и сотнями отдельных компонентов, разрабатывавшим свои прошивки, он, разумеется понятия не имел о том, что полагалось знать электрику с группой допуска «до 1000 вольт и более». Этому и обучался в течение трех месяцев. В том числе и сидел с парой десятков других людей в кабинете и даже записывал все, что было нужно - это даже для института было известным показателем прилежания.
Тогда он понял, что на тот момент он все-таки начал что-то учить таким образом, как об этом, о необходимости этого то и дело твердили то учителя в школе, то преподы в институте. Это когда студент, или просто учащийся не высиживает положенное, а сам, если сказать вульгарно, бежит впереди паровоза, то есть вовлекается на все сто. Институтские преподы, правда, объясняли такое отрадное для них явление тем, что эти мифические идеальные студенты, которые по их утверждению были заграницей, платили за все и, соответственно, не хотели чтобы их деньги пропали впустую. В его же случае он просто был заинтересован, что бы быть подготовленным и не хлопать на новой работе ушами.
Вели те теоретические занятия несколько преподавателей, которых он отчего-то норовил назвать про себя ведущими. Это была своеобразная вершина иерархии, где внизу были давно позабытые школьные училки, вбивавшие в головы совершенно ненужное и желавшие отожрать свободное время от чего-нибудь толкового, еще и родителей к этому делу подключавшие в известной мере. Сейчас, правда, это время тоже осталось позади и родители тут были совсем не при чем. На второй ступеньке, то есть повыше, были институтские преподы, которые хоть и несколько отличались в выгодную строну, но тоже имели ряд неприглядных сторон и сомнительных достижений вроде нажитого маразма. Если рассматривать каждого индивидуально, то были вполне здравомыслящие, про которых нельзя было сказать чего-то дурного, но были и упоротые, в основном совковые деды. Это были фееричные деды, помимо прочего возомнившие, что на них возлагалась какая-то воспитательная миссия, и в головы своих студентов они были вложить не только то, как правильно пользоваться формулами и расчетными документами, но еще и какую-либо систему взглядов или, что было чаще, норм поведения. Это взрослым-то людям, кому к двадцати, а то и за двадцать. Их воспитывать?!
И на верхней ступеньке были такие вот ведущие спецкурсов, сами, скорее всего, не имевшие к образовательной системе и ее традициям никакого отношения. Ну, просто вели курсы, делились тем, что знали и умели. Зимин, может, и сам мог кого-нибудь научить, например писать прошивки или еще чего, но не любил «выступать у доски».
Электриком он тогда проработал чуть больше года. Потом была Война Тридцатого, когда много чего гражданского позакрывалось, а потом он просто пошел на завод, где спокойно себе собирал вначале электрику для бронемашин разных типов, потом блоки питания для бортовых систем, потом вообще РЭБ.
Однако к концу тридцатых он сдал - зрение было не то и главное руки. Если про врачей-хирургов ходили рассказы, что те без больших затруднений делали свои операции в восемьдесят и сохраняли нужную координацию и моторику, то физические способности Зимина были не те. Проще сказать, руки начали дрожать, а глаза уставать. Сейчас помимо прочего программа минимум, самый скромный из всех скромных планов, состоял в том, чтобы начать эту свою промышленную карьеру сразу после института. План был очень слабый, в порядке случайно пришедшей на ум мысли. Во-первых, слишком скромно, когда было, будет, нечто другое, криптовалютное, а во-вторых, в эти годы сама отрасль была в жопе, не то, что даже в преддверии двадцатых, не говоря уж о годах после тридцатого.
Зимин перелистал тетрадь на середину и, повертев ручку и чуток подумав, начал вырисовывать АТ-34.
Тогда, в тридцатых, перестали назвать военные самолеты всеми этими МиГ и СУ. АТ-34 разрабатывался довольно долго, еще до тридцатого года, но официально его приняли году в тридцать пятом, или чуть позже, назвав при этом не то в честь Су-34 не то вообще в честь Т-34, который к тому времени стал священным символом, его даже изобразили на десятитысячной банкноте.
Бомбардировщик АТ-34 выглядел как увеличенный в полтора раза Су-35, или Су-37, Не Су-34, имевший нестандартную носовую часть, а именно те. У АТ-34 нос был круглого сечения, что позволяло вставить туда большой радар, причем любой из некоторой линейки.
В качестве двигателей были использованы НК-32, те, что стояли на еще советских Ту-22, и уже были созданы сейчас. В известной мере он был эрзацем, хотя впечатление производил, в том числе и на западных комментаторов-экспертов. Так или иначе, он никак не мог рассматриваться как супероружие. Понятное дело, что сверхманевренности, являвшейся отличительной чертой фланкеров-истребителей, у этого самолета не было, хотя маневренность была определенно лучше, чем у собрата по двигателям, у Ту-22М3. И не просто лучше, а принципиально лучше - АТ-34 помимо прочего бросал управляемые планирующие бомбы, которые в некоторых своих вариантах требовали от носителя определенной проворности - нужно было быстро менять курс и уходить из или от предполагаемой зоны поражения, куда как раз и мчался носитель перед бомбометанием. История была известная.
Еще он мог чувствовать себя более раскованно, осуществляя маневры с набором высоты - так он пулял «кинжалы». Сначала те, первые, потом новые. Еще мог таскать на внешних подвесках иранские баллистические «Кдерт Нзами», которые крепились на двух боковых узлах и сильно выступали по бокам. Такой силуэт, с двумя выступающими ракетами обычно и изображали. Кроме этого он мог нести все крылатые ракеты, вроде Х-555 и Х-101, еще ракеты воздух-воздух, начиная от Р-73 и заканчивая Р-377, которые по габаритам были чуть меньше иранских - всего-то 15 метров в длину против двадцати двух у иранской «Воинской Доблести». Ракеты в обеих странах любили. Сам АТ-34 был сорок метров в длину. Что насчет самолетов, то у Ирана был свой флагман - большущее летающее крыло с четырьмя китайскими турбовентиляторами. Супердорогих материалов и электроники, как у классических американских «стелсов» не было, но он летал и летал далеко.
За десятилетие, предшествовавшее сорок шестому году, уже надорванная страна выпустила около сотни АТ-34. Это количество не раз с издевкой проговаривали спикеры из «правительства в изгнании». Они и про надорванную страну проговаривали, но, как и подобает заграничным мигрантам, проведшим не одно десятилетие подальше от родной страны, представляли себе все совсем не так и давно скатились в балаган. Тем не менее, мимо такого СМИ нельзя было пройти. Зимин любил разнообразие.
Что до АТ-34, Зимин пару раз видел его вживую - они пролетали над городом, вроде бы с завода в Иркутске, может, с аэродрома на аэродром. Отчего-то они летели куда ниже пассажирской авиации и не оставляли тех белых следов, что были на высоте. Возможно, так они могли лететь на особо пониженной тяге и вопреки общеизвестной зависимости сопротивления воздуха от высоты расходовали меньше топлива именно при таких низковысотных режимах полета. Примерно за месяц до того прилета в сорок шестом году АТ-34 отметился тем, что уничтожил-таки Европейский АВАКС над Северным Морем, пустив в него ту самую Р-377.
Если вдуматься, то не считая некоторых компьютерных и электронных систем, АТ-34 мог был быть построен даже сейчас, в девяностые, по крайней мере, с двигателями все должно было быть проще. Хотя наверняка в планере были композиты. Да и они тоже были известны в девяностые. Планер позабытого черного самолета с обратным крылом был вроде бы по большей части из них. Так или иначе, как и многое другое, появись это, то есть АТ-34 раньше, Россия получила бы перевес, и много чего не состоялось бы.
На предыдущей странице тетради был «Корморан». Тот, что стоял в зале в том сне. Этот был отдельной историей, и ничего подобного не было ни у кого. Это было нечто, напоминавшее своей компоновкой крылатую ракету, только длина у него была тридцать метров. Двигатель был один, и он был ядерный. Сам бомбардировщик был беспилотным и был он многоразовым, в отличие от того, что постоянно освещалось в прессе, начиная аж с восемнадцатого года.
Тогда это преподносилось, как таинственная крылатая ракета, которой зачем-то нужно было летать часами и сутками, и которая могла обходить какие-то непонятные зоны ПВО. К концу тридцатых она слетала к южноамериканскому континенту, а потом и к Африке и всем стало понятно, что это не ракета, а просто беспилотный бомбардировщик, правда, действительно с очень большим ресурсом беспосадочного полета - в пределах недели.
Двигатель был воздушно-реактивным - турбина с входным компрессором, нагревателем и выходным турбоагрегатом, вращавшим входной компрессор. Вроде бы какой-то западный умелец сделал рабочий макет такого двигателя, заменив ядерный нагреватель-радиатор электрическим. Маленький движок диаметром не более пятнадцати сантиметров действительно оживал, гудел и вроде бы выдавал какую-то тягу, по расчетам способную катить тележку с этим самым двигателем. Еще он потреблял непомерное количество энергии, которой хватило бы, чтобы запитать дрон, способный поднять человека. Очень расточительный вентилятор-обогреватель. Но это у ютубера.
В настоящем двигателе, надо думать, тоже много энергии уходило впустую, но это была ядерная энергия. Проходивший через нагревательную сборку воздух подвергался гамма излучению, не выходившему за пределы двигателя. Зато воздух и пыль, проходившие через нагреватель, их атомы и ядра бомбардировались гамма-излучением и часть этих атомов и ядер становилась изотопами - они-то и формировали радиоактивный след. Ну и металлические детали двигателя, выходной турбины, также были радиоактивны, для чего к стоявшим на аэродромах бомбардировщикам подкатывали и прилаживали какие-то белые чехлы, выглядевшие так, будто они были сделаны из огромных кусков пенопласта. Скорее всего, это был пластик, содержавший бор.
С обходом непонятных зон ПВО тоже все прояснилось - будучи видимым со спутников, этот летевший на высотах в десятки метров с дозвуковой скоростью аппарат все же мог был быть недосягаем - так, частности, было, когда он летел над океаном. Даже намного уступавшая западной, отечественная спутниковая группировка позволяла видеть, где находится тот или иной авианосец.
Даже над отдельными континентальными секторами задача для обороняющейся стороны не была однозначно проста - сверхзвуковые истребители не могли лететь на форсаже многие сотни километров, а такая необходимость у них неминуемо возникла бы - при правильной прокладке и корректировки маршрута можно было проследовать от одной такой стратегической бреши к другой. К тому же, судя по всему, у «Корморана» была связь со спутниковой группировкой и соответственно со штабами, так что маршрут можно было скорректировать онлайн, если и вовсе не управлять им как беспилотником по прямой видеокартинке. Боекомплект состоял из вроде бы четырех позиций, находившихся в верхней части, как у так и не воевавшего советского экраноплана. Только в отличие от экраноплана здесь не было портивших силуэт и аэродинамику пусковых контейнеров - просто в верхней части раскрывались люки, и ракеты летели вверх. Это были X-555 или баллистические, вроде бесчисленных модификаций «искандеров». Такая вот была штука, которой больше ни у кого не было, штука, на момент сорок шестого года еще не отметившаяся боевыми стрельбами. Но летать - летала.
Вообще Зимин и пятьдесят лет назад любил вот так рисовать на уроках, и рисовал в том числе и самолеты, но, конечно, не эти.
Училка продолжала тарахтеть про злоключения людей-обитателей вишневого сада. Класс частью дремал, частью слушал. АТ-34 в тетради, из контура, выведенного шариковой ручкой постепенно трансформировался в заштрихованный карандашом эскиз.

Глава 17.
15.04.1997.
Зимин в очередной раз сдвинул тетрадь и взглянул выведенные на парте надписи - обрывки матерной частушки из «сектора газа», нацарапанный на краске логотип игры DOOM и еще что-то совсем затертое. Они были и пятьдесят лет назад - он вспомнил это вроде бы своей прямой памятью, прожившей с ним до сорок шестого года. Иногда бывало такое, что мелочи запоминались на годы, а то, что вроде бы было важным и составляло центральную тему деятельности, вылетало из памяти за ненадобностью.
Он неторопливо посмотрел направо, в сторону стены кабинета. Там, как и полвека назад, даже чуть больше, висели плакаты с цитатами великих литераторов и просто с ключевыми, базовыми пунктами, как выразился бы взрослый человек из двадцать первого века. Эти плакаты он то и дело просматривал еще с пятого или шестого класса, когда их класс впервые загнали сюда, в этот кабинет. Надписи на плакатах были выведены вручную специальными плакатными перьями. Даже для технаря, за студенческие года начертившего не один лист вручную, это выглядело как нешуточная работа, за которую он бы не взялся - все его чертежи выполнялись карандашом, который можно было стереть, а тут была цветная тушь. Ко всему, плакаты не являли собой листы бумаги, закрепленные на щитах - это были листы вроде бы фанеры, покрытые слоями всех этих грунтовок и фоновых красок.
Уже потом, не пойми в какой год, Зимин понял, что когда-то, в советские годы, такие плакаты рисовали специальные люди - художники-оформители. Скорее всего, у школы такого специалиста не было - они работали в какой-нибудь своей мастерской, выпускавшей подобные плакаты для всех школ и не только школ - когда-то, еще раньше, и все киноафиши рисовались вручную.
Помимо надписей на плакатах были какие-никакие рисунки. Не пейзажи конечно, но тоже нечто посложнее, чем логотип Макдональдса. Это были однотонные эскизы вроде чернильницы с чернилами и письменным пером, или силуэтов всех этих «пэров русской литературы». Про пэров, «Пэров России» было из острого сленга двадцать первого века и к литераторам не относилось, хотя слово он уже и сейчас знал.
Здесь, на плакатах были свои словечки, въевшиеся в память с тех более ранних лет. Так, в частности, пару лет, если не больше, он считал, что был такой деятель борьбы за народное счастье Разночинский. Человек по фамилии Разночинский.
Все дело было в плакате, на котором перечислялись этапы той борьбы - движение декабристов, разночинцев, и так далее вплоть до Ильича. Где была борьба декабристов, было выделено слово «декабристов». Где разночинский этап - соответственно, слово «разночинский».
Класс из без малого двадцати пяти человек жил сейчас своей жизнью, работал, если выражаться языком учителей.
Работа состояла в том, что училка с пять минут распиналась, рассказывая, в чем состоит та или иная мысль, потом просила кого-то, чтобы тот нашел подтверждение в книге, в тексте. Это было про вишневый сад. Пятьдесят лет назад он вроде бы прочел, хотя и не полностью, но во всяком случае нашелся бы что ответить, пусть и не блестяще. Потом, отучившись месяц-другой в институте, он уже вряд ли смог бы ответить на нужный вопрос, но скорее всего помнил про что там было. К пятому курсу и далее на многие годы вперед не помнил ничего.
Правда, когда-то, уже в интернете, услышал пример, что там в конце по недосмотру заперли деда-слугу в доме, где тот и скончался. Память освежилась и этот эпизод вопиющей тупости, в каком-то смысле перекликавшийся со всеми этими открытыми люками и необорудованными переездами он вспомнил. Вообще еще тогда, пятьдесят лет назад, ему технически это было довольно сложно представить - вряд ли в девятнадцатом веке заваривали железные двери и решетки на окнах, скорее это была обычная для всей этой классики метафора. В общем, знания ограничивались этим. Сейчас он видел решение проблемы по-другому, но говорить об этом не стоило. Решение состояло в том, чтобы собрать в этот дом вообще всех, вместе с этим дедом и всадить туда кассетную бомбу - все равно люди неисправимы, да и бесперспективны. Это было не в том смысле, что он был кровожаден, а в смысле создания художественной истории с черным юмором. Пэры русской культуры шутить не любили, и у них все было на полном серьезе.
В эту тему было что. Конечно, про Раскольникова, топор и бабку он помнил, это было ярче и более на слуху, но и сложнее для него, как для школьника, которому нужно было писать сочинения. По счастью, эту книгу они проехали до того, как сюда влетел попавший под неизвестно чью боеголовку человек из будущего, то есть он.
Зимин для вида переплеснул пару раз книжку и направил взгляд в окно. Сегодня было пасмурно, но тоже тепло. Можно было бы прогуляться до речки, посмотреть, что да как - он так делал каждую весну. В конце апреля там уже появлялись летние рыбаки, не те, что до последнего сидели на своих льдинах, а те, что норовили зайти подальше в сапогах-болотниках и стоять там по пол-дня.
Сейчас, к сожалению, такое простое развлечение, как вылазку к речке, он себе позволить не мог. Это несколько огорчало. Зато радовало то, что интегрироваться в старую-новую школьную жизнь оказалось несравненно легче, что то, как он себе это представлял.
Минут через десять он, устроившийся за своей предпоследней партой, чувствовал себя так, словно прошлый раз он здесь был не пятьдесят без малого лет, а неделю назад. И дело было не в двухсоставной «химерной» памяти, а в той, что дожила до сорок шестого года. Она тоже могла удивить. Такие тонкости, какая память выходила на передний план, он уже научился различать. Не то, чтобы он полностью владел процессом, но уже без тех сюрпризов, что доставляли баттхерт в первые дни.
Вышло, что даже имея свежую память из девяносто седьмого, он не то просчитался, не то накрутил себя, будто бы среди теперешних сверстников он будет выглядеть как-то не так, отчего ходил целую неделю вокруг да около. А оказалось, посидеть за столом, за партой, не было чем-то уж совсем угнетающим. И поговорить можно было, причем иные взрослые со своими семейными дрязгами, бухлом с шашлычками да кредитами уступали по содержательности.
Тут день начался с того, что обсудили фильм, в «осаде-2». Тот, что был с Сигалом, где он вызволял заложников из поезда. Его показали в воскресный вечер, и все дружно его посмотрели - тогда было именно так. Само кино все видели не в первый раз, но никто не пропустил. Так что с этими олдскульными фильмами здесь было все в полном порядке. Не хуже, чем на ютубе с ретро-обзорами. Даже лучше.
По «TV-6» все также дружно посмотрели выпуск юморной «ОСП». Это были предметы обсуждения воскресного телевидения.
Зимин осваивался - шел второй день полноценного учебного процесса. Хотя полноценного только в плане общения и всего, что было связано с внешней стороной. На деле же он по-прежнему тупил. Или несколько выбивался. В частности, по литературе, пару раз «воткнул», не совсем поняв, что о него хотят услышать. Это было вчера. Вчера же его там же и прорвало, и он начал бомбить таким словами, как деактуализировалось, фрагментировано, эмоциональная составляющая. Сегодня, на втором заходе, а литература шла в оба дня, понедельник и вторник, он предпочел сидеть тише воды ниже травы, что вроде бы удавалось.
Вообще он и в прежней жизни, пятьдесят лет назад, был горазд так вот поумничать, и не один он, но по другим предметам, где были молодые училки, не чуждые чувствую юмора и способные с этим самым юмором отметить кривляния, именно кривляния, а не потуги казаться умнее чем ты есть. Да и потуги такие были не постоянными, а раз-другой в месяц, под настроение.
Здесь же была тетка за пятьдесят и, если и понимала такие шутки, то когда-то давно. Шестидесятипятилетний Зимин в этом смысле был более гибок и был способен органично вписаться в новый-старый коллектив, но это было объяснимо - он не имел никакого отношения к системе образования ни как работник, ни как близкий по менталитету человек.
Самый близкий эпизод, когда он сидел за столом в учебном кабинете, именно за столом, а не за партой, это было лет пятнадцать с лишним назад. Это было за полтора года до Войны Тридцатого. Тогда он, как безработный, заполучил желаемое направление и пошел учиться на электрика. Будучи электронщиком-самоучкой, без труда проектировавшем платы с чипами и сотнями отдельных компонентов, разрабатывавшим свои прошивки, он, разумеется понятия не имел о том, что полагалось знать электрику с группой допуска «до 1000 вольт и более». Этому и обучался в течение трех месяцев. В том числе и сидел с парой десятков других людей в кабинете и даже записывал все, что было нужно - это даже для института было известным показателем прилежания.
Тогда он понял, что на тот момент он все-таки начал что-то учить таким образом, как об этом, о необходимости этого то и дело твердили то учителя в школе, то преподы в институте. Это когда студент, или просто учащийся не высиживает положенное, а сам, если сказать вульгарно, бежит впереди паровоза, то есть вовлекается на все сто. Институтские преподы, правда, объясняли такое отрадное для них явление тем, что эти мифические идеальные студенты, которые по их утверждению были заграницей, платили за все и, соответственно, не хотели чтобы их деньги пропали впустую. В его же случае он просто был заинтересован, что бы быть подготовленным и не хлопать на новой работе ушами.
Вели те теоретические занятия несколько преподавателей, которых он отчего-то норовил назвать про себя ведущими. Это была своеобразная вершина иерархии, где внизу были давно позабытые школьные училки, вбивавшие в головы совершенно ненужное и желавшие отожрать свободное время от чего-нибудь толкового, еще и родителей к этому делу подключавшие в известной мере. Сейчас, правда, это время тоже осталось позади и родители тут были совсем не при чем. На второй ступеньке, то есть повыше, были институтские преподы, которые хоть и несколько отличались в выгодную строну, но тоже имели ряд неприглядных сторон и сомнительных достижений вроде нажитого маразма. Если рассматривать каждого индивидуально, то были вполне здравомыслящие, про которых нельзя было сказать чего-то дурного, но были и упоротые, в основном совковые деды. Это были фееричные деды, помимо прочего возомнившие, что на них возлагалась какая-то воспитательная миссия, и в головы своих студентов они были вложить не только то, как правильно пользоваться формулами и расчетными документами, но еще и какую-либо систему взглядов или, что было чаще, норм поведения. Это взрослым-то людям, кому к двадцати, а то и за двадцать. Их воспитывать?!
И на верхней ступеньке были такие вот ведущие спецкурсов, сами, скорее всего, не имевшие к образовательной системе и ее традициям никакого отношения. Ну, просто вели курсы, делились тем, что знали и умели. Зимин, может, и сам мог кого-нибудь научить, например писать прошивки или еще чего, но не любил «выступать у доски».
Электриком он тогда проработал чуть больше года. Потом была Война Тридцатого, когда много чего гражданского позакрывалось, а потом он просто пошел на завод, где спокойно себе собирал вначале электрику для бронемашин разных типов, потом блоки питания для бортовых систем, потом вообще РЭБ.
Однако к концу тридцатых он сдал - зрение было не то и главное руки. Если про врачей-хирургов ходили рассказы, что те без больших затруднений делали свои операции в восемьдесят и сохраняли нужную координацию и моторику, то физические способности Зимина были не те. Проще сказать, руки начали дрожать, а глаза уставать. Сейчас помимо прочего программа минимум, самый скромный из всех скромных планов, состоял в том, чтобы начать эту свою промышленную карьеру сразу после института. План был очень слабый, в порядке случайно пришедшей на ум мысли. Во-первых, слишком скромно, когда было, будет, нечто другое, криптовалютное, а во-вторых, в эти годы сама отрасль была в жопе, не то, что даже в преддверии двадцатых, не говоря уж о годах после тридцатого.
Зимин перелистал тетрадь на середину и, повертев ручку и чуток подумав, начал вырисовывать АТ-34.
Тогда, в тридцатых, перестали назвать военные самолеты всеми этими МиГ и СУ. АТ-34 разрабатывался довольно долго, еще до тридцатого года, но официально его приняли году в тридцать пятом, или чуть позже, назвав при этом не то в честь Су-34 не то вообще в честь Т-34, который к тому времени стал священным символом, его даже изобразили на десятитысячной банкноте.
Бомбардировщик АТ-34 выглядел как увеличенный в полтора раза Су-35, или Су-37, Не Су-34, имевший нестандартную носовую часть, а именно те. У АТ-34 нос был круглого сечения, что позволяло вставить туда большой радар, причем любой из некоторой линейки.
В качестве двигателей были использованы НК-32, те, что стояли на еще советских Ту-22, и уже были созданы сейчас. В известной мере он был эрзацем, хотя впечатление производил, в том числе и на западных комментаторов-экспертов. Так или иначе, он никак не мог рассматриваться как супероружие. Понятное дело, что сверхманевренности, являвшейся отличительной чертой фланкеров-истребителей, у этого самолета не было, хотя маневренность была определенно лучше, чем у собрата по двигателям, у Ту-22М3. И не просто лучше, а принципиально лучше - АТ-34 помимо прочего бросал управляемые планирующие бомбы, которые в некоторых своих вариантах требовали от носителя определенной проворности - нужно было быстро менять курс и уходить из или от предполагаемой зоны поражения, куда как раз и мчался носитель перед бомбометанием. История была известная.
Еще он мог чувствовать себя более раскованно, осуществляя маневры с набором высоты - так он пулял «кинжалы». Сначала те, первые, потом новые. Еще мог таскать на внешних подвесках иранские баллистические «Кдерт Нзами», которые крепились на двух боковых узлах и сильно выступали по бокам. Такой силуэт, с двумя выступающими ракетами обычно и изображали. Кроме этого он мог нести все крылатые ракеты, вроде Х-555 и Х-101, еще ракеты воздух-воздух, начиная от Р-73 и заканчивая Р-377, которые по габаритам были чуть меньше иранских - всего-то 15 метров в длину против двадцати двух у иранской «Воинской Доблести». Ракеты в обеих странах любили. Сам АТ-34 был сорок метров в длину. Что насчет самолетов, то у Ирана был свой флагман - большущее летающее крыло с четырьмя китайскими турбовентиляторами. Супердорогих материалов и электроники, как у классических американских «стелсов» не было, но он летал и летал далеко.
За десятилетие, предшествовавшее сорок шестому году, уже надорванная страна выпустила около сотни АТ-34. Это количество не раз с издевкой проговаривали спикеры из «правительства в изгнании». Они и про надорванную страну проговаривали, но, как и подобает заграничным мигрантам, проведшим не одно десятилетие подальше от родной страны, представляли себе все совсем не так и давно скатились в балаган. Тем не менее, мимо такого СМИ нельзя было пройти. Зимин любил разнообразие.
Что до АТ-34, Зимин пару раз видел его вживую - они пролетали над городом, вроде бы с завода в Иркутске, может, с аэродрома на аэродром. Отчего-то они летели куда ниже пассажирской авиации и не оставляли тех белых следов, что были на высоте. Возможно, так они могли лететь на особо пониженной тяге и вопреки общеизвестной зависимости сопротивления воздуха от высоты расходовали меньше топлива именно при таких низковысотных режимах полета. Примерно за месяц до того прилета в сорок шестом году АТ-34 отметился тем, что уничтожил-таки Европейский АВАКС над Северным Морем, пустив в него ту самую Р-377.
Если вдуматься, то не считая некоторых компьютерных и электронных систем, АТ-34 мог был быть построен даже сейчас, в девяностые, по крайней мере, с двигателями все должно было быть проще. Хотя наверняка в планере были композиты. Да и они тоже были известны в девяностые. Планер позабытого черного самолета с обратным крылом был вроде бы по большей части из них. Так или иначе, как и многое другое, появись это, то есть АТ-34 раньше, Россия получила бы перевес, и много чего не состоялось бы.
На предыдущей странице тетради был «Корморан». Тот, что стоял в зале в том сне. Этот был отдельной историей, и ничего подобного не было ни у кого. Это было нечто, напоминавшее своей компоновкой крылатую ракету, только длина у него была тридцать метров. Двигатель был один, и он был ядерный. Сам бомбардировщик был беспилотным и был он многоразовым, в отличие от того, что постоянно освещалось в прессе, начиная аж с восемнадцатого года.
Тогда это преподносилось, как таинственная крылатая ракета, которой зачем-то нужно было летать часами и сутками, и которая могла обходить какие-то непонятные зоны ПВО. К концу тридцатых она слетала к южноамериканскому континенту, а потом и к Африке и всем стало понятно, что это не ракета, а просто беспилотный бомбардировщик, правда, действительно с очень большим ресурсом беспосадочного полета - в пределах недели.
Двигатель был воздушно-реактивным - турбина с входным компрессором, нагревателем и выходным турбоагрегатом, вращавшим входной компрессор. Вроде бы какой-то западный умелец сделал рабочий макет такого двигателя, заменив ядерный нагреватель-радиатор электрическим. Маленький движок диаметром не более пятнадцати сантиметров действительно оживал, гудел и вроде бы выдавал какую-то тягу, по расчетам способную катить тележку с этим самым двигателем. Еще он потреблял непомерное количество энергии, которой хватило бы, чтобы запитать дрон, способный поднять человека. Очень расточительный вентилятор-обогреватель. Но это у ютубера.
В настоящем двигателе, надо думать, тоже много энергии уходило впустую, но это была ядерная энергия. Проходивший через нагревательную сборку воздух подвергался гамма излучению, не выходившему за пределы двигателя. Зато воздух и пыль, проходившие через нагреватель, их атомы и ядра бомбардировались гамма-излучением и часть этих атомов и ядер становилась изотопами - они-то и формировали радиоактивный след. Ну и металлические детали двигателя, выходной турбины, также были радиоактивны, для чего к стоявшим на аэродромах бомбардировщикам подкатывали и прилаживали какие-то белые чехлы, выглядевшие так, будто они были сделаны из огромных кусков пенопласта. Скорее всего, это был пластик, содержавший бор.
С обходом непонятных зон ПВО тоже все прояснилось - будучи видимым со спутников, этот летевший на высотах в десятки метров с дозвуковой скоростью аппарат все же мог был быть недосягаем - так, частности, было, когда он летел над океаном. Даже намного уступавшая западной, отечественная спутниковая группировка позволяла видеть, где находится тот или иной авианосец.
Даже над отдельными континентальными секторами задача для обороняющейся стороны не была однозначно проста - сверхзвуковые истребители не могли лететь на форсаже многие сотни километров, а такая необходимость у них неминуемо возникла бы - при правильной прокладке и корректировки маршрута можно было проследовать от одной такой стратегической бреши к другой. К тому же, судя по всему, у «Корморана» была связь со спутниковой группировкой и соответственно со штабами, так что маршрут можно было скорректировать онлайн, если и вовсе не управлять им как беспилотником по прямой видеокартинке. Боекомплект состоял из вроде бы четырех позиций, находившихся в верхней части, как у так и не воевавшего советского экраноплана. Только в отличие от экраноплана здесь не было портивших силуэт и аэродинамику пусковых контейнеров - просто в верхней части раскрывались люки, и ракеты летели вверх. Это были X-555 или баллистические, вроде бесчисленных модификаций «искандеров». Такая вот была штука, которой больше ни у кого не было, штука, на момент сорок шестого года еще не отметившаяся боевыми стрельбами. Но летать - летала.
Вообще Зимин и пятьдесят лет назад любил вот так рисовать на уроках, и рисовал в том числе и самолеты, но, конечно, не эти.
Училка продолжала тарахтеть про злоключения людей-обитателей вишневого сада. Класс частью дремал, частью слушал. АТ-34 в тетради, из контура, выведенного шариковой ручкой постепенно трансформировался в заштрихованный карандашом эскиз.

Глава 18.
24. 04.1997.
Распрощавшись с Владом, жившим здесь, в пяти минутах от Школы, Зимин двинулся к проспекту, к остановке, на которой он вылез в первый день своего пребывания здесь. Транспорт его не интересовал, тем более что там, на той стороне проспекта останавливались автобусы, следовавшие в центр, в противоположную от дома сторону.
Пройдя по забросанному окурками асфальту в окрестностях остановки, он двинулся дальше, к переходу через неширокую улицу, пересекавшую проспект. Так он ходил домой в девяносто седьмом - по той улице ходил нужный троллейбус, которого еще нужно было дождаться. Этой же дорогой он ходил домой и в школу еще тогда, когда они жили здесь. Три девятиэтажки стояли в неровный, будто бы уступами ряд. Они жили в средней, которую сейчас было прекрасно видно. Виден был и старый балкон-лоджия, который новые хозяева застеклили.
Он свернул с широкого, в полтора метра, тротуара на тропинку, вот-вот готовую стать скользкой от сырости - капал мелкий весенний дождь. Тропинка шла к автостоянке, большой совковой, без шлагбаумов, разметки и лент, автостоянке с парой газелей и «волгой». Площадка располагалась на заднем дворе универсама, тоже построенного в советские времена. В будущем здание сменило кучу хозяев, неизменно устанавливавших вверху свои логотипы, потом просто стал торговым центром, вмещавшим много чего. Изначально это была постройка в виде стеклянных витрин и алюминия с лицевой стороны и угрюмой бетонной цитадели, облепленной гранитной крошкой с другой. Примерно это, если не считать баннеров во все окна-витрины, было и сейчас.
Зимин глянул в сторону девятиэтажки, где был старый дом, и на какой-то момент представил себе, каково было бы, если они до сих пор жили бы здесь. Наверно, лучше. Тому, настоящему Зимину точно лучше, но и ему теперешнему, наверно, тоже. А может быть и нет...
Сейчас дело было не в каких-то там эстетических предпочтениях одного района другому. Уже второй день он начал замечать что-то странное, природу которого он не был в состоянии объяснить.
Вчера он отчетливо ощутил, что его до невыносимости раздражают окружающие его одноклассники. Не в плане того, что он начал как-то к ним придираться, а в смысле всего-навсего звуков.
Когда он сидел, рисовал или писал в своей тетради, а кто-то из учителей тарахтел, надиктовывая свои материал, это было нормально, но стоило в речи учителя появиться какой-то заминке, паузе или просто неожиданному слову, способному привлечь внимание, как кто-то обязательно что-то вышептывал. А кто-то другой, что было самым бесячим, начинал приглушенно ржать или отвечать. Разумеется, все годы своей жизни он прекрасно помнил, что так оно, поведение на уроках и выглядело. Он и сам был таким же, ну за исключением тех курсов в начале двадцать девятого, хотя там он также не молчал. Там он как раз активничал, отвечая на тот или иной вопрос преподавателей-ведущих и нарушая гробовое молчание не желавших высовываться или просто втихую скучавших одногруппников.
То, что он заметил вчера, имело какую-то странную природу, не походившую даже на непереносимость шумов при сильном похмелье, в чем он, правда, давно был не знаток. Теперешняя непереносимость голосов была именно непереносимостью речи - если бы там кто-то долбил перфоратором, то все было бы в порядке.
Сегодня же все стало еще невыносимее - на переменах эти сволочи, а теперь его тянуло называть одноклассников именно так, на переменах они и вовсе стали хуже десятка мелких гламурных и особо говнистых собачек. То и дело после какой-то реплики, доносившейся откуда-то со стороны, с этой же стороны следовал взрыв мерзкого смеха нескольких глоток. В общем-то, справедливости ради надо было отметить, что смех был как смех и Зимин прекрасно отдавал себе в этом отчет, но теперь это воспринималось как нечто омерзительное.
Тогда он с некоторой тоской задумался, отчего у них нет той карикатурной училки с указкой, чтобы лупила бы всех за малейший шорох. Он бы и не возражал сторговаться за такое на том, чтобы и ему самому доставалось, лишь бы все заткнулись.
Зимин дошел до стоянки и ступил на смоченный мелким дождем асфальт. Тут он уже не в первый раз за этот день почувствовал, что ему не ловко идти. Будто бы ботинки стали как-то свободнее и начали если не болтаться на ногах, то сидеть как-то неплотно. Такое запросто могло случиться, когда обувь намокала, и сейчас как раз оно и было, но он впервые почувствовал это еще утром, когда было просто пасмурно и никакого дождя не было.
Зимин прошел сзади универсама, где вообще не было окон кроме слуховых вентиляционных, и спустился на пару метров по склону. В паре десятков шагов был его старый подъезд. Он бы и присел на скамейку, как делал и в десятых и в двадцатых, навещая старый двор, но в этот раз все рейки со скамейки были содраны и остался один металлический остов - такое бывало. Вообще если бы ему уж совсем захотелось где-нибудь задержаться и присесть, то он мог бы отыскать что-нибудь поблизости - была лавка со столиком, с которого он прыгал дет в пять в снег, еще лавка у детской площадки, но он решил просто пройти улицами и тропинками квартала. Может, это как-то поставит голову на место.
Это был квартал, построенный во времена, как это говорили, развитого социализма, в семидесятых, даже скорее в конце семидесятых. В общем, в одно время с тем, в котором они жили сейчас, но какой-то уютный что ли. Из минусов были... Да не было минусов. Даже любые проявления совковости воспринимались, как плюсы - все же тут он вырос из совершенно бессознательного состояния. Если порассуждать, то разница у двух кварталов была в каком-то демографическом составе жителей, не ясно только в каких именно подробностях. Возможно, в плохом были те, кто был помоложе. Деградировавшие комсомольцы-пропойцы. Но простые работяги были подавляющем большинством как здесь, так и там. У Зимина были кое-какие соображения, и ностальгирующим «совкоманам» они бы не пришлись по душе.
Здесь, как и там пятиэтажки перемежались с панельными девятиэтажками, все было разграничено огороженными дворами детсадов и погружено в зелень - дома не были составлены по позднейшей хищнической привычке двадцать первого века вплотную друг к другу и места было полно. Оно было заполнено высаженными некогда деревцами, которые давно успели вымахать до верхних этажей пятиэтажек. Придираясь, все же можно было отыскать минус - среди деревьев и в разросшихся кустарниках было, где обосноваться алкашам и наркоманам, но если первые действительно имели место и действительно насрали своими отходами - бутылками и стаканами, то наркоманы не проводили время в кустах, как алкоголики. Сейчас была середина дня, так что и алкашей не было.
Прогулка по старому району вроде бы успокоила нервы, но тут дождь начал капать заметно настойчивее. Зонта у него не было - будучи школьником, он, как и многие одноклассники пренебрегал тем, чтобы таскать лишнюю вещь. Девочки, конечно, все были с зонтами, а вот пацаны полагались на то, что за короткое время своего пути в школу и обратно под дождь они не попадут. В общем-то, и Зимин бы не попал, если бы не пошел шляться.
Тем не менее, дождь проблемой не виделся - поблизости был козырек подъезда хрущевки. Однако, и он не понадобился - под давно распустившим листву кленом было сухое пятно на асфальте. Там же стояла скамейка.
Усевшись на скамейку, он потянулся за телефоном и несколько удивился - такого не было уже больше недели. Он успел привыкнуть к тому, что никакого телефона теперь нет, причем привыкнуть на том глубинном, моторном уровне. Сейчас это опять началось.
Зимин глянул в просвет между двумя домами, где время от времени показывался проезжавший по второму проспекту транспорт.
Сейчас проехал модный по тем временам «Аджокки» - не то «Скания» не то еще какой-то подержанный европейский автобус, которых появилось в городе в середине и даже начале девяностых.
Тут он поймал себя на мысли, что в автобусе, даже переполненном, куда комфортнее, чем в той постоянно щебечущей толпе класса, а ведь класс был не один - в перемену чертовы коридоры превращались в одно сплошное столпотворение. И это был не какой-нибудь рынок или метро в час пик - это были все те же мерзко галдящие сверстники.
Тут на память пришли песни «Раммштайна». Одна прямо так и называлась - «я ненавижу детей». Однако все же в случае Зимина это было не вполне точно - дети, по крайней мере, одноклассники, оказались выше ожиданий, но это не касалось шума, словесного шума.
Тут впору было понять этих учителей, хотя с другой стороны, никто их не неволил, сами выбрали то, что выбрали.
Все же с головой что-то оперделенно творилось, но это не была шиза в ее киношном понимании - с супер-идеей, которую надо было непременно осуществить или чем-еще таким. С другой стороны, в голове действительно было такое, во что точно никто бы не поверил, но этой своей уникальностью он за все две недели не... не злоупотреблял что ли... Не любовался в мыслях этой своей уникальностью. Ему словно удалось внушить себе что да, такое бывает, он, правда, об этом не слышал, но мало ли что он не слышал.
Зимин закрыл глаза, что со стороны, надо думать, выглядело будто бы он, школьник, просто отчего-то сильно устал.
Две недели прошли, и это было результатом. Он просто поставил ряд первичных задач, и часть из них уже выполнил - интегрировался в коллектив, освоился дома, привык вставать свет ни заря, раз уж на то пошло. Даже с математикой начал мало-помалу разбираться, хотя очередную контрольную пришлось совсем втупую списывать у соседей сзади и спереди, что сильно их удивило. И все же, работа была проделана и проделывалась. Именно работа, по-другому и не сказать. Осознание сногсшибательных перспектив тоже вроде бы не вскружило голову, хотя было от чего. Мало того, что биткоин, так еще и куча всевозможных великих в будущем людей сейчас так же как он околачивает груши. Когда появится интернет, можно будет поразыскивать их там. Даже если это не увенчается успехом и он не станет влиятельным человеком, это просто будет захватывающе. Так вот, даже эти задумки не были чем-то, что лишало его покоя - это на потом, когда появится интернет через мобильник и кабель и он, просиживая вечера перед компьютером, перед громоздким монитором уже все обдумает. Самим результатом двух недель было тоо, что пятьдесят лет назад он помнил две совсем другие, так что все уже поменялось, а память не переписалась и не потерялась. Тогда, как он совершенно ясно помнил, он не прогуливал школу, успел сыграть в гостях на компьютере и доделал ракету, которую начинил пластмассой-дымовухой и которая не взлетела. Сейчас все было совсем по-другому, причем это было очевидно.
И вот, с такими успехами и с такой вроде бы непробиваемой в эмоциональном плане позицией, с эти хладнокровием, он оказался уязвим перед чем-то другим, по всему имевшим психическую природу. Было предположение, что так эффект бабочки и работает, но впадать в такой пессимизм тоже было преждевременно - подтверждением тому были два различавшихся временных отрезка, ясно сохранившихся в памяти. И все же, состояние беспокоило.
Вдобавок сейчас, сидя на скамейке в пасмурном дворе он заметил, что у него пересохло во рту, а в такой сырости, как сейчас царила в воздухе, это было немного странно, тем более, перед этим он не бежал и даже не шел быстрым шагом. Такие «сушняки» он впервые заметил сегодня, на уроке, но значения не придал, да потом это и исчезло. Сейчас снова появилось, вроде бы даже раньше, чем сейчас, а когда он еще только шел мимо универсама.
- Что же происходит? - В который раз задался мысленным вопросом он. В чем-то это сильно напоминало состояние после хорошей пьянки, но только отчасти. Ближе к шестидесяти Зимин почти не злоупотреблял, но мог точно сказать, что ощущения не были один-в-один. С похмелья хотелось бы прилечь, но сейчас энергии хватало, чтобы прошляться хоть весь день, а еще лучше проработать. Как-нибудь физически проработать. Именно лучше, так как сейчас, в покое тоже было не по себе. Хотелось или нормального темпа жизни, только без толпы или чего-то противоположного, без полного покоя на фоне избытка внутренней энергии. Простыть, заболеть и проваляться, поколбаситься, то кутаясь в одеяла, то раскрываясь? Тогда-то точно нервам не до глупостей было бы.
Еще он отметил, что не было ничего похожего на ишемию, так обеспокоившую в такой далекий теперь первый день. Если ишемия была в общем-то знакомым явлением, как в молодости, после той же простуды, так и в последующие годы, то такого, как сейчас не было даже у него из будущего, у шестидесятипятилетнего старпера. Хотя... И тут закралась невеселая мысль - кто его знает, через не так уж и много лет... Была пора прийти немощи и маразму. У кого-то раньше, у кого-то позже, но это приходило. Даже к американским президентам, у которых на протяжении всей их небедной жизни в кругах истеблишмента и при всем том американском культе здорового образа жизни такое бывало, а тут он...
Казалось бы, он обманул этот порядок вещей, погибнув под ядерным ударом и оказавшись здесь, но кто знает, обманул ли или нет? Ведь сюда перенесся его разум, а он, разум, был возрастом в шестьдесят пять лет и кто знает, может дело тут вовсе не в нейронах, сосудах и холестерине, а в чем-то более тонком?
С другой стороны, там он так себя не чувствовал. Там, в сорок шестом, будучи сравнительно бодрым «молодым человеком возраста до семидесяти лет».
Он вяло усмехнулся своей же мысленной шутке и глянул в сторону проспекта, где также как и раньше сновали автомобили и автобусы.
Возможно, сознание так вот перенесло путешествие, к которому оно не было готово, а может быть и вовсе не могло быть готово. Или инопланетяне... Прилетать и ставить его мозги на место они, судя по всему, не торопились. Может им все равно? А может это и вовсе люди из будущего? Из очень далекого, но люди? Тогда совсем печально - люди не изменятся, и если это какие-нибудь ученые, то весьма возможно, что им насрать. Получили данные и теперь пьют какое-нибудь космическое шампанское... Теперь пьют... Звучит-то как... Через тысячу лет, а не теперь...
Как ни странно, все эти логические несуразности, так вскружившие голову во второй день, на железной дороге, особо-то и не беспокоили. Внутренний ученый, собравшийся учинить научное бесчинство в голове, был довольно ловко и быстро поставлен на место и не высовывался. Хотя бы тем же мордоворотом из сна, который, кстати, больше не являлся. И все же, какая-то напасть подкралась с другой стороны, и теперь он пребывал в каком-то непонятном состоянии, пугавшем совей непонятностью.
Предположение, что это и есть проявления того эффекта бабочки, хоть и казалось излишне пессимистичным, алармистским, но все же имело свою логику - за прошедшие дни он успел накопить достаточное количество изменений, внесенных в ход вещей и кто знает, может он теперь и ощущает последствия. Это как раз тот самый внутренний ученый, надо думать, и высказал. Благо высказал в добросовестной сдержанной форме, без головокружительных превращений в подлинного себя же из девяносто седьмого.
С дугой стороны, не следовало демонизировать этот самый эффект бабочки, пойдя на поводу у всех этих киношных сюжетов, когда в результате человек исчезает, тая в воздухе или в небе разверзается пропасть. То, что мир устроен куда сложнее, чем картина, сообща выстроенная всеми поколениями мыслителей и недомыслителей, не вызывало теперь сомнений, а значит мир, вселенная запросто переживет, что кто-то куда-то там переместился. Оставалось надеяться, что не будет сурова к тому, кто переместился, хотя начиналось все вполне дружелюбно и мирно.
Будет лучше, если люди никогда не будут знать, что это такое, потому что было бы лучше, если бы люди никогда не смогли проделывать что-либо подобного, - почти что сформулировал связанное высказывание он.
С другой стороны, даже обычный день последнего бомжа - это явление, чудо, которое сотворено не людьми, так что выходит, что и его передряга так же является...
Зимин огляделся по сторонам. Заумные, почти что нездоровые мысли как-то отвлекли от болезненного же состояния.
- Как я выгляжу со стороны? - промелькнула мысль, - Уж не как наркоман ли?
Мысль была не праздной, ведь ему предстояло идти домой, где он, как и все прошлые дни, должен был провести целый вечер. Благо есть чем отвлечь внимание. Свое и родителей - в какой уже по счету день пытаться дотянуться до уровня владения предметами, которыми владел тот, подлинный Зимин. Вчера это вроде бы работало - бумажные страницы и тетрадные листы не раздражали, что нельзя было сказать о телеке - он, телек с его музыкальными рекламными заставками тоже приобрел те раздражающие качества, что и выкрики, хотя и в заметно более слабой форме.
И все же... Не в первый раз за эти два дня он пришел к довольно экстравагантному выводу: так ощущалась самая настоящая шиза. Шизофрения. У нее и название произошло от выражения «расколотое сознание». Уж ему-то это подходило как нельзя точнее - две части по меньшей мере. Еще мордоворот, который хоть и представлял прошлое, но мало походил на него, Зимина из девяносто седьмого. А еще постоянные погружения в ощущения разных лет, от тех, что были прошлым уже сейчас и в те, что были будущим, в годы вплоть до сорок шестого. Вот и расколотое сознание.
Сама тема психических заболеваний была обыденностью. Это здесь такое было чем-то не то пугающим, не то зазорным. Будущее было толерантнее.
Началось все вроде бы в десятых годах, когда представители модной, на тот момент модной молодежи начали выискивать, диагностировать и объявлять у себя пустяковые расстройства. Это потом любой человек с улицы мог сказать, какое пустяковое, какое нет.
Тогда это была именно мода. Выглядеть не то чтобы не как все, а не быть идущим напролом и игнорирующим свои внутренние проблемы. Вот они и не игнорировали. Повод для шуток и скетчей, да и только.
Потом была пандемия и, хотя во всем мире общества разных стран лихорадило, кого от паники, кого от злобы и негодования на ограничительные меры, общей картины с психами это вроде бы не меняло. К тому же, тогдашний тренд на благорасположение ко всем видам меньшинств как-то обошел психов стороной. Конечно, органические недуги, как это называлось, получили свою долю внимания и тех больных называли особыми людьми или особыми детьми, что было совсем не весело. А вот какого-то сообщества шизофреников не было. И своего многоцветного флага у них тоже не было, хотя у многих из них было полно энергии, а у кого-то положение в обществе.
Объяснение было простое - в силу своей особенности один такой действительно мог выделиться - целый перечень деятелей разных искусств, например художников, был тому подтверждением. А вот два «шиза», как правило не могли договориться, как им перекидать кучу щебня. Какие уж там сообщества. Возможно, сама природа позаботилась, иначе они могли бы натворить дел куда более плохих, чем все остальные опекаемые тогдашним западным обществом меньшинства вместе взятые.
Потом все получило ощутимый импульс развития, по крайней мере, в России. Война, начавшая заканчиваться в двадцать пятом, и закончившаяся в двадцать седьмом, не только заставила всех разбираться в видах психозов и навязчивых состояний. Она также вынудила государственных бюрократов и охотников на наркоманию там где ее нет отступить - препараты, до того доступные только по каким-то особым рецептам, а то и вовсе приравненные к наркотическим, стали продаваться свободно, ну или отчасти свободно. Как ни странно, всплеска количества наркоманов на улицах это не вызвало, возможно, и чуть снизило - кто-то не скатился в это, и все эти маркетплейсы потеряли покупателей.
В аптеках же с тех пор отпускали снотворные препараты и транквилизаторы без всяких рецептов, но по квотам, которые были в своей базе. Это вроде бы отображалось на госуслугах. Благодаря такому контролю нельзя было не то что купить набитый до верху пакет с коробками таблеток в одной аптеке, но и насобирать этот заветный пакет, ездя от аптеки к аптеке и даже из города в город. На то была биометрия, и любой такой покупатель должен был показать свою морду в специальную камеру.
Заграничные изгнанники-оппозиционеры и прочие защитники выли про угнетение прав, цифровой ГУЛАГ, но именно это проявление такого цифрового тоталитаризма было ему, Зимину по душе - в том возрасте ему были нелишние снотворные таблетки. Настоящие таблетки, по-взрослому, были куда лучше чем все эти настойки корешков пустырника. От них, от снотворных таблеток и кайфа-то никакого не было. Просто спать хочется, и засыпаешь быстро, а проснувшись как новый. А у тех все мысли про наркоманов. Как приперло так и про наркоманов забыли.
Другие тоже находили и получали свое - какая-нибудь баба могла купить средство, чтобы притормозить впавшего алкогольную горячку любимого человека, если так можно было сказать про такое быдло.
Если раньше, в десятых все из шуточек знали пару названий аминазин и галоперидол, то во второй половине двадцатых на слуху был и амитриптилин, просто триптилин, как его прозвали, и амитал. Медицинская грамотность в плане самих симптомов также продвинулась вперед.
Война Тридцатого Года завела общество еще дальше.
Удары, которые Запад нанес изначально, не были направлены на гражданские объекты. По большей части они были направлены на военные предприятия и воинские части. да не абы какие, а серьезные вроде стратегических авиабаз. Однако ответный удар был куда более масштабным, что впрочем было объяснимым и больших моральных протестов ни у кого не вызывало, в том числе даже у не раз менявшего свои взгляды Зимина.
До ядерного оружия тогда дошло не сразу, но дошло, и оно перестало быть каким-то неприкосновенным идолом. Оно десакрализировалось.
Основные бедствия принесли конвенциональные удары, которые исходили со стороны Запада. В этой уже не первой и не второй по счету ответной атаке они начали-таки выбивать гражданские объекты энергоснабжения. Учитывая то, что дело было в декабре, ситуация на всех парах двигалась к катастрофе беспрецедентных за все столетие масштабов.
В ответ на это отечественная авиация дотянулась-таки до Гибралтара. Французский авианосец был не то разорван прямым попаданием, не то просто затонул, потеряв всякую плавучесть во вспенившейся воде. Взрыв был подводным. С собой он, авианосец забрал еще три корабля охранения. Мощность удара была мегатонного класса, что в океанских просторах повлекло, в общем-то, малозначительные последствия. В сравнении с тем, что было бы, если бы это взорвалось над городом или в окрестностях. И все же мир вздрогнул. Военный процесс, как его стали называть, остановился.
Гуманитарная катастрофа была предотвращена экстренными поставками со стороны Азии, Юга и Китая, даже не столько Китая, а Дальнего Востока, уже начавшего оформляться в этот экономический округ. Тогда еще они в основном занимались маскировкой поставок, превращая китайские товары в некитайские, равно как и российскую нефть в нероссийскую. И превращали американские чипы, шедшие в Россию в неамериканские, шедшие не в Россию.
И все же, разруха стала новой реальностью. Стала таковой для миллионов и миллионов, в основном за Уралом, то есть с Запада от Урала, но там и было основное население. Разруха была чем-то вроде того, что представлял себе Зимин, слушая рассказы про ту, в двадцатом веке, которую они проходили в школе как раз сейчас. Так что слушать ему были и интересно и неинтересно. Интересно стой точки зрения, как воспринимали ту действительность эти сытые, выросшие при Брежневе совки. Хотя он и сам в гуще тех событий не присутствовал.
Страна, надо отдать должное, довольно быстро, года за три, оправилась, преобразилась, но многочисленных психических расстройств это не отменяло. Таким образом, человек из 2046 года был прекрасно знаком с темой нездоровой психики, которая так неожиданно сейчас всплыла перед ним, перед Зиминым. Он и сам был осведомлен, но, как оказалось, недостаточно. Тут удручало одно - не будучи все же специалистом, не помешало бы глянуть в интернет, но его, того интернета, конечно же, не было, а тот, что все же где-то был, вряд ли содержал чего-то информативного по данной теме.

Сюжет будущего может показаться мрачноватым. Не так ли? Но тут главное чтобы все закончилось хэппи-эндом. Почему нет. Тем временем, я немного отвлекся от написания. Планов много, в частности история про несанкционированный запуск секретной советской ядерной ракеты с пилотом на борту, по западной классификации ракета "Скайфол". Так они сейчас назвали "буревестник", но это 1989 год, другая ракета. При всей кажущейся несуразности это просто моноблочная боевая станция с боеголовками, и спускаемым аппаратом, выводимая большим носителем вроде УР-700 по сигналу системы "периметр". Не бомбить, а показать готовность. Как выход подлодки. Все, что связано с несанкционированным стратом спровоцировано тайным заговором секретной неонацистской сети. Haldoris Landskricht все исправляет "пинком ноги", так что все нормально.
Также предлагаю вашему вниманию игрофильм, который в процессе. Создан на базе "биошок инфинити", но вместо ковбоя там человек из 22-го века. Из Суперфедеранта. "Американский наворот". Поведение соответствующее, но без пошлятины. Язык - русский разговорный. Препирается с подозрительными учеными и взаимодействует с окружением. Как по мне получилось весело. Кто не любит матерки - тому не надо, остальные можете посмотреть плейлист
https://www.youtube.com/playlist?lis...SjP3zRu0NoMjb4