0.
Зря что ли мы потели,
что ж, итого,
давай-ка считать потери
За этот год.
Давай-ка умножим, сложим,
Прижмем локтем,
До самых последних ложек
Переучтем.


1.
Дмитровка плещет людьми и совсем тесна,
В центре Москвы опять началась весна.
Солнце сияет в тысячи мегаватт,
Плавит под куполами пасхальный гвалт.

Высох асфальт, расправился, посерел,
Слышно вдали, как плавится вой сирен,
Где-то случилась смерть, но о том не сметь.
Видно, у Бога просто упала сеть.

Видимо, слишком часто и горько мы
Плакали в небо, боясь не прожить зимы,
И не хватило сил - на последний шаг.
Солнце у нас в глазах, перезвон - в ушах.

Резкое солнце, тени так глубоки,
Ангелы с сетью порванной - рыбаки.
Что же, все твои казни совершены.
Дай тишины нам, Господи. Тишины.

2.
Я слишком назойлив и бестолков, я б с радостью был таков,
Но ты не не слышишь моих звонков, не видишь моих флажков.
И вот сейчас, на исходе дня, когда облака резней
не надо, Господи, для меня, помилуй моих друзей.

Я не прошу тебя рая здесь, я милости не хочу,
Я не прошу для них тех чудес, что Богу не по плечу,
Тебе ж не стоит огромных трат, подумаешь, ты ведь Бог,
Пусть будет кофе для них с утра и вечером теплый бок.

Пусть врут все те, кто все время врал, и плачут все те, кто не,
Пусть будет снег, суета, аврал, морщины и мокрый снег,
Час-пик, толпа, недород, тоска, концерты, порнуха, дым,
И боль, щемящая у виска, и скука по выходным,

Измены, дети, дела, коты, простуды, метро и зной,
Долги, работа до тошноты, просроченный проездной,
И груз заданий, и лишний вес, и девочки в скверике
И на обзорной парад невест, и утки в Москве-реке.

Помилуй их, они столько лет работают на износ,
Помилуй тех, кто им греет плед и тех, кто целует в нос,
Помилуй тех, кто лез на рожон и кто не лезет уже,
Помилуй их бестолковых жен и их бедолаг-мужей

Помилуй, тех, кто силен и слаб (ведь ты-то сам не слабак),
Помилуй, Боже, их мам и пап, врагов, хомяков, собак,
Помилуй счастливых, бомжей, калек, хозяев или гостей
Помилуй коллег и друзей коллег, коллег друзей и детей.

И вне защитной сети потом оставшегося меня
Пускай забирают пожар, потоп и прочая потебня.
Я знаю, я тебе не в струю - бездельник и ротозей,
Но, не оставив меня в строю, помилуй моих друзей.

3.
Но перезвон, сирены и резкий свет,
Дмитровка бьется в ритме колоколов.
Падает сеть на небе или в Москве,
Значит, у смерти нынче большой улов.

Я не пишу письма - не дойдет письмо,
Горе на привкус сладкое, как шираз.
Я не прошу ни о чем, чего ты не смог,
Господи, будь человеком. Как в прошлый раз.

Удары сердца твердят мне, что я не убит,
Сквозь обожженные веки я вижу рассвет.
Я открываю глаза - надо мною стоит
Великий Ужас, которому имени нет.

Они пришли, как лавина, как черный поток,
Они нас просто смели, и втоптали нас в грязь.
Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок,
Они разрушили все, они убили всех нас...

И можно тихо сползти по горелой стерне,
И у реки срезав лодку, пытаться бежать,
И быть единственным выжившим в этой войне.
Но я плюю им в лицо, я говорю себе: "Встать!"

Я вижу Тень, вижу пепел и мертвый гранит,
Я вижу то, что здесь нечего больше беречь.
Но я опять поднимаю изрубленный щит,
И вырываю из ножен бессмысленный меч.

Я знаю то, что со мной в этот день не умрет -
Нет ни единой возможности их победить.
Но им нет права на то, чтобы видеть восход,
У них вообще нет права на то, чтобы жить!

И я трублю в мой расколотый рог боевой,
Я поднимаю в атаку погибшую рать,
И я кричу им - "Вперед!", я кричу им - "За мной!"
Раз не осталось живых, значит, мертвые - встать!

Игру нашли смешную,
и не проходит
дня -
ревнуешь,
ревнуешь,
ревнуешь ты меня.
К едва знакомым девушкам,
к танцам под баян,
к аллеям опустевшим,
к морю,
к друзьям.
Ревнуешь к любому,
к серьёзу,
к пустякам.
Ревнуешь к волейболу,
ревнуешь к стихам.

Я устаю от ревности,
я сам себе
смешон.
Я ревностью,
как крепостью,
снова окружён...
Глаза твои
колются.
В словах моих
злость...
"Когда же это кончится?!
Надоело!
Брось!"
Я начинаю фразу
в зыбкой тишине.
Но почему-то страшно
не тебе,
а мне.
Смолкаю запутанно
и молча курю.
Тревожно, испуганно
на тебя смотрю.

А вдруг ты перестанешь
совсем ревновать!
Оставишь,
отстанешь,
скажешь:
наплевать!
Рухнут стены крепости, -
зови
не зови, -
станет меньше
ревности
и меньше
любви...

Этим всем замотан,
у страха в плену, -
я говорю:
"Чего там...
Ладно уж...
Ревнуй..."

Стоптаны улицы, жмут рукава переулков,
только на площади выдохнешь - боже, весна!
Шпильками струи стучат торопливо и гулко.
Молнии острой мелькает над морем блесна.

Город надёжно укутан в сиреневый вечер,
ливень пустился вразнос, никого не щадя.
Терпкий лавандовый дух, и каштановых свечек
белые пятна в размытом пространстве дождя...

Скоро зажгут фонари на Приморском бульваре,
сквер у театра заполнится масками лиц.
Майских небес капельмейстер сегодня в ударе -
капли кантату воды исполняют на бис.

Приторный воздух на каждую каплю умножен,
жёлтых промокших акаций горчит аромат.
Я узнаю тебя в каждом случайном прохожем...
значит, скучаю... и дождь в этом не виноват.

Тонут в настойчивых сумерках влажные звуки,
дня уходящего теплится тающий свет...
Снова теряюсь на миг в лабиринте разлуки,
чувствам нет выхода... да и названия нет.

Послушай,
сколько музыки во всём,
что нас с тобой
связало в этот вечер...
Смычок весла
над морем занесён,
волна поёт струной,
и бесконечен,
протяжен
ветра здешнего мотив,
звенит цикад
прерывистое скерцо -
и все аккорды сумерек
вместив,
прибоя бьётся
трепетное сердце…

Наполним кубки мы отменной брагой,
Столы придвинем к жаркому огню.
Сегодня пьём за верность и отвагу,
За струны, что о подвигах поют.

Здоровье пьём отчаянных и смелых,
Рождённых днем и ночью побеждать.
Пьём за подруг, за их благое дело -
Любить мужчин и верить, и прощать.

Выше кубки! - За друзей!
Пьем по-честному, до дна,
Жизнь у всех у нас одна.
Выше кубки! - За друзей!

Выше кубки! - Пьём за жизнь,
За тот край, где родились...
Выше кубки! - За любовь!
Выше кружки! - Меньше слов!

Пьем за львиные сердца...
Выше кубки! Пьем до конца!

Всего, что было в жизни, не упомнишь:
Пророчества, предательства и кровь...
Ростовщики и трусы нам не ровня,
Как подлецы и воры всех сортов.

Благословенен меч, поющий с ветром!
Благословенен конь, пронесший сквозь огонь!
Гадалки, руны, древние приметы,
И ждущий сыновей отцовский дом.

Эй, прочь, печаль! Сегодня выпьем море,
Зажарим вепря, девять кабанов.
Гром с нашим смехом в небе пусть поспорит
И распугает дремлющих богов.

Кто первый упадёт, напившись, оземь,
Весь год нам будет кубки подавать!
Валькирии, пока еще не поздно -
Спешите к нам на землю пировать!

Если слез ты не лил от обиды и зла,
Если с горя и боли не плакал ни разу,
Значит, ты не любил никого никогда,
Принимая любовь за красивую фразу.

Если кожу ты с рук никогда не срывал,
Если ссадин и крови не видел на теле,
Значит, ты не боролся, не рисковал,
Сам себя не познал на рискованном деле.

Если прожил ты жизнь для себя самого,
Схоронясь от забот в элегантной квартире,
Значит, жизнь ты прожил, не поняв ничего,
Значит, ты и не жил в этом сказочном мире.

10.08.1983. Афганистан

Горизонта ослепительная лента...
Облаков плывёт флотилия неспешно.
Тропка стелется к подножью Фиолента,
пахнут таволга и дикая черешня.

А внизу - переливаясь, лиловея,
рассыпая перламутровые блики,
море дышит кожей глянцевой своею,
влажный воздух чаек вспарывают клики.

И спустившись к кромке пенного наката -
мелкой гальке с поцелуями прибоя,
будем слушать волн бушующих стаккато,
глядя в небо безмятежно голубое...

Баллада(перевод В.А. Жуковского)

Был сильный вихорь, сильный дождь;
Кипя, ярилася пучина;
Ко брегу Рино, горный вождь,
Примчался с дочерью Уллина.

«Рыбак, прими нас в твой челнок;
Рыбак, спаси нас от погони;
Уллин с дружиной недалек:
Нам слышны крики; мчатся кони».

«Ты видишь ли, как зла вода?
Ты слышишь ли, как волны громки?
Пускаться плыть теперь беда:
Мой челн не крепок, весла ломки».

«Рыбак, рыбак, подай свой челн;
Спаси нас: сколь ни зла пучина,
Пощада может быть от волн -
Ее не будет от Уллина!»

Гроза сильней, пучина злей,
И ближе, ближе шум погони;
Им слышен тяжкий храп коней,
Им слышен стук мечей о брони.

«Садитесь, в добрый час; плывем».
И Рино сел, с ним дева села;
Рыбак отчалил; челноком
Седая бездна овладела.

И смерть отвсюду им: открыт
Пред ними зев пучины жадный;
За ними с берега грозит
Уллин, как буря беспощадный.

Уллин ко брегу прискакал;
Он видит: дочь уносят волны;
И гнев в груди отца пропал,
И он воскликнул, страха полный:

«Мое дитя, назад, назад!
Прощенье! возвратись, Мальвина!»
Но волны лишь в ответ шумят
На зов отчаянный Уллина.

Ревет гроза, черна как ночь;
Летает челн между волнами;
Сквозь пену их он видит дочь
С простертыми к нему руками.

«О, возвратися, возвратись!»
Но грозно раздалась пучина,
И волны, челн пожрав, слились
При крике жалобном Уллина.

1833

Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.

В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки-медовары
В пещерах под землей.

Пришел король шотландский,
Безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

На вересковом поле,
На поле боевом
Лежал живой на мертвом
И мертвый - на живом.
_______

Лето в стране настало,
Вереск опять цветет,
Но некому готовить
Вересковый мед.

В своих могилках тесных,
В горах родной земли
Малютки-медовары
Приют себе нашли.

Король по склону едет
Над морем на коне,
А рядом реют чайки
С дорогой наравне.

Король глядит угрюмо:
"Опять в краю моем
Цветет медвяный вереск,
А меда мы не пьем!"

Но вот его вассалы
Приметили двоих
Последних медоваров,
Оставшихся в живых.

Вышли они из-под камня,
Щурясь на белый свет,-
Старый горбатый карлик
И мальчик пятнадцати лет.

К берегу моря крутому
Их привели на допрос,
Но ни один из пленных
Слова не произнес.

Сидел король шотландский,
Не шевелясь, в седле.
А маленькие люди
Стояли на земле.

Гневно король промолвил:
"Пытка обоих ждет,
Если не скажете, черти,
Как вы готовили мед!"

Сын и отец молчали,
Стоя у края скалы.
Вереск звенел над ними,
В море катились валы.

И вдруг голосок раздался:
"Слушай, шотландский король,
Поговорить с тобою
С глазу на глаз позволь!

Старость боится смерти.
Жизнь я изменой куплю,
Выдам заветную тайну!" -
Карлик сказал королю.

Голос его воробьиный
Резко и четко звучал:
"Тайну давно бы я выдал,
Если бы сын не мешал!

Мальчику жизни не жалко,
Гибель ему нипочем...
Мне продавать свою совесть
Совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут
И бросят в пучину вод -
А я научу шотландцев
Готовить старинный мед!.."

Сильный шотландский воин
Мальчика крепко связал
И бросил в открытое море
С прибрежных отвесных скал.

Волны над ним сомкнулись.
Замер последний крик...
И эхом ему ответил
С обрыва отец-старик:

"Правду сказал я, шотландцы,
От сына я ждал беды.
Не верил я в стойкость юных,
Не бреющих бороды.

А мне костер не страшен.
Пускай со мной умрет
Моя святая тайна -
Мой вересковый мед!"

...
Мера! Священный клич!
Пересмеялся — хнычь!
Перегордился — в грязь!
Да соразмерит князь

Милость свою и гнев.
Переовечил — хлев,
Перемонаршил— бунт:
Zuviel ist ungesund[1].

В меру! Сочти и взвесь!
Переобедал — резь,
(Лысина — перескрёб),
Перепостился — гроб,

Перелечил — чума!
Даже сходи с ума
В меру: щелчок на фунт:
Zuviel ist ungesund.

В меру и мочь и сметь:
Перезлословил — плеть,
Но и не перегладь!
— Только не передать! —

Не пере-через-край!
Даже и в мере знай —
Меру: вопрос секунд.
Zuviel ist ungesund.

В меру! Im rechten Mass![2]
Верный обманет глаз.
В царстве — давно — химер —
Вера и глазомер.

Мера и сантиметр!
Вот он, разумных лет
Лозунг, наш тугендбунд.
Zuviel ist und
...

Пути любви блаженны и чисты,
Она – не крест, не долг и не работа,
Любить тебя за то, что любишь ты –
Мечта пустая : любят не за что-то.
В её карманах тысячи прорех,
С ней каждый день – как первая страница,
Она одна подъемлет вся и всех
Так высоко, что небо серебрится…
Не простирай же рук своих в мольбе
И не клянись, что век напрасно прожит:
Твоя любовь принадлежит тебе,
Другим она принадлежать не может.

Хозяева! На посошок - вина!
Всё было вкусно, чинно, благородно.
Я не смотрю: целуйтесь, что угодно...
Ах, да! Я - рад, что ты - его жена.
Что эта речь нелепа и смешна,
Что роль моя, бесспорно, неуместна,
Не объясняй, я знаю, если честно,
Но чашу пью, как водится, до дна.
И что теперь? На посошок? Вина?
Нет. Покурю сначала - у окошка.
Что странного? Ну, выпил я немножко.
Случаются такие времена.
И все же чашу надо пить до дна,
До дна - чтобы текло по подбородку.
О, сколько нужно на такую глотку,
Чтобы забыть, что ты теперь – жена!..
"Хозяева! На посошок - вина!"
И хлопнет дверь. И вздрогнешь ты невольно.
Не притворяйся, что тебе не больно.
Уже темно. И дует от окна.

Мне нечем без тебя дышать…
Всё обрывается от дрожи.
И я не в силах помешать
Душе, оставшейся без кожи.
Отсюда, от седин земли,
Где только ветры обитают,
К тебе в ликующей дали
Её мольбы не долетают.
Каким же нужно языком
Кричать о самом человечьем,
Когда корёжит горло ком,
И больше – нечем?!..

В любви навряд ли повезёт,
Когда в запасе нет
Сердечности, учтивых слов
И золотых монет.

Все это было у него -
У Генри-короля;
Вот как-то раз поехал он
Охотиться в поля.

Он гнал оленей и косуль,
Охотник молодой,
Пока отменного самца
He поразил стрелой.

В лесной сторожке пировать
Охотники сошлись,
Как вдруг раздался ветра вой
И стены затряслись,

И тьма к сидевшим за столом
Вползла через порог,
И заскулили в страхе псы
У королевских ног,

И ветер двери распахнул,
Их отпер без ключа,
И мерзостная тварь вошла,
Ножищами стуча.

Сбежали все - остался с ней
Король наедине;
Ее башка под потолком
Качалась в вышине,

Зубастая открыта пасть,
И как лопата - нос,
Сдается, эту злую тварь
Из ада черт принес.

"Дай мяса, мяса, мяса мне,
Не ела я три дня!"
"О леди, я прошу - бери
Что хочешь у меня.
Любая здесь еда - твоя,
Садись и вволю ешь".
"Коня гнедого своего
На мясо мне зарежь!"

Страшилищу скормить коня -
Нет хуже в мире зла!
Но только шкура королю
Оставлена была.

"Еще дай мяса - мне твоя
Понравилась стряпня!"
"О леди, я прошу - бери
Что хочешь у меня.
Любая здесь еда - твоя,
Садись и вволю ешь".
"Своих проворных серых псов
На мясо мне зарежь!"

Ах, было сердце короля
У горести в плену!
Но съела гадина собак,
Оставив шерсть одну.

"Еще мне мяса, мяса дай,
Еще, еще кусок!"
"Но, леди, где мне мяса взять?
Я отдал все, что мог.
А если мясо видишь ты,
Так покажи, изволь!"
"Ты соколов своих зарежь
На мясо мне, король!"

Ах, как он соколов любил
За их отважный нрав!
Но съела соколов она,
Лишь перья не сожрав.

"Хочу я пить, я пить хочу,
Питья подай, питья!"
"О леди, все, что есть, тебе
Готов доставить я.
Чего ни пожелаешь ты,
Скажи мне - все твое".
"Ты шкуру конскую зашей,
В нее налей питье".

Он шкуру конскую зашил,
Налил в нее вина -
Все выпила одним глотком
До капельки она.

"Постель мне постели, постель,
Постель мне постели!"
"Тут нет постели, чтоб ее
Тебе не отвели.
На чем ты хочешь почивать-
На сене ль, на плаще ль?"
"Зеленый вереск принеси
И приготовь постель".

И Генри вереску нарвал,
Принес охапку в дом,
Постель устроил на скамье
И застелил плащом.

"Меня женою сделай ты,
Женой, женой, женой!"
"Избави бог, чтоб это все
Произошло со мной!
Избави бог супругом быть
Уродины жены
И ложе брачное делить
С отродьем сатаны!.."


Увидел утром солнца луч,
Проникнув в дом лесной,
Девицу - чудо красоты -
Меж Генри и стеной.

"Я счастлив! Но надолго ль он,
Прекрасный этот сон?"
Она ответила ему:
"До самой смерти он!

Я волей мачехи моей
Была, как зверь, страшна,
Пока мои желанья ты
Не выполнил сполна!"

К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж,
А подо мной внизу ночное небо,
А на мою ладонь легли равнины
В недвижности двойного горизонта.
К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж,
Ищу тебя за гранью ожиданья,
За гранью самого себя.
Я так тебя люблю что я уже не знаю
Кого из нас двоих здесь нет.

Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.

С алым соком ягоды на коже,
Нежная, красивая, была
На закат ты розовый похожа
И, как снег, лучиста и светла.

Зерна глаз твоих осыпались, завяли,
Имя тонкое растаяло, как звук,
Но остался в складках смятой шали
Запах меда от невинных рук.

В тихий час, когда заря на крыше,
Как котенок, моет лапкой рот,
Говор кроткий о тебе я слышу
Водяных поющих с ветром сот.

Пусть порой мне шепчет синий вечер,
Что была ты песня и мечта,
Все ж, кто выдумал твой гибкий стан
и плечи
К светлой тайне приложил уста.

Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.

Так бывает, так бывает
Ради шутки, на потеху
Кто-то крикнет: "Погибаю!"
"Помогите!" - вторит эхо.

А иной совсем без риска
Со смешком черкнет записку:
"Помогите человеку!"
И бутылку пустит в реку.

Но другой прочтет, поверит.
Но другой - рывком за двери.
И в бушующую полночь
Тут же бросится на помощь!

Проплывет сто миль и тыщу
Вдаль - к тревожащему звуку.
Пусть кого-то не отыщет -
Ста в пути протянет руку!

Сам хлебнет волны и соли,
По пути засеет поле,
Дружбы новые построит,
Дали новые откроет.

Человек пойдет по звездам,
По горам, обвалам грозным.
И тропой первопроходца
К Марсу самому пробьется.

Но по правилу седому
Раз и он вернется к дому,
Завернет к тому, кто в шутку
Так повел по первопутку.

И услышит слева, справа:
- Это тот ? Какая слава!
А иной шепнет с ухмылкой:
- А, пустился за бутылкой!

Он на это не ответит
Ни побаской, ни бывалкой,
Вдруг, задумавшись, посветит
Марсианской зажигалкой...

Но потребуют ответа:
Как же он прошел все это?
Как попался на забаву
А вошел в такую славу?

Пусть припомнит, пусть уважит,
Как торил дорогу веку.
Усмехнется он и скажет:
- Шел на помощь человеку.

О силе посоха везде
Идет привычная молва,
Про золотые ободки
Твердят хвалебные слова.
Но про короткую дубинку,
По виду схожую с пестом,
Никто не слышал, не был с нею
И мудрый праведник знаком.
Схватились недруги жестоко
Один – как верный ученик,
Здесь очутился по дороге
К хранилищу священных книг.
Другой в цветущие долины
Тайком спустился с высоты –
Все потому, что слишком страстно
Властитель почитал цветы.
И вот в одну из прошлых весен,
Прикрывшись полуночной мглой,
Отсюда юную царевну
Похитил оборотень злой
И, в образ девы воплотившись,
В покоях пышного дворца
Любовью царскою и лаской
Стал наслаждаться без конца.
О Танском праведном монахе
Узнал заранее злодей,
Безбрачного принудить к браку
Возжаждал он в душе своей,
Решил подвижника святого
Завлечь в губительную сеть,
Мужскою силой непорочной
Стремясь преступно завладеть.
Но зорок Сунь У‑кун премудрый!
Проникнув во дворцовый зал,
Он золотистыми глазами
Вмиг любодея распознал,
За жертву гнусного обмана
Вступился, не жалея сил,
Чтоб доказать, где ложь, где правда,
Чтоб враг пощады запросил.
Страшна короткая дубинка,
Злодейство совершить грозит
И беспощадно, прямо в темя,
Героя нашего разит.
Но посох тоже полон силы
И тоже спуску не дает:
Наотмашь по свирепой морде
Врага растерянного бьет.
Все жарче недруги дерутся,
От лютой ярости крича,
То отступают друг от друга,
То снова рубятся сплеча,
И все неистовей удары
Гремят в кружащейся пыли,
А в небе заклубились тучи
И солнце мглой заволокли.

Знай: матерьял, из которого сделана
Эта дубинка, что славу стяжала, –
Яшма чудесная, яшма бесценная
Цвета бараньего свежего сала.
Сколько веков ее мастер обтачивал,
Счесть не под силу и тайной науке:
Во времена первозданного хаоса
Это оружье попало мне в руки.
Первым добыть мне ее посчастливилось,
Мне помогли и коварство и сила.
Происхожденье ее – необычное:
Высшее небо ее породило.
Сосредоточена в ней животворная
Мощь величайшего в мире сиянья –
Та, что от солнца с небес растекается
По четырем сторонам мирозданья.
Ей, несравненной, не знающей устали,
Пять своих сил подарила природа,
Духом она благовещим проникнута,
Ей не страшна никакая невзгода.
И, неразлучен с чудесной дубинкою,
Долго средь лунного жил я народца,
Долго толок драгоценное снадобье
Возле дворца, что Коричным зовется.
Знай, что к цветам я питаю пристрастие,
Вот почему я на землю спустился,
Краем Небесных бамбуков прельстившийся,
В нежную девственницу превратился.
В царских палатах живя припеваючи,
Только одним я желаньем пылаю:
С Танским монахом, почтенным и праведным,
Брачный союз заключить я желаю.
Так предначертано было заранее,
Мне с нареченным сейчас пировать бы,
Ты же задумал расстроить мой замысел,
Чтобы не праздновать мне этой свадьбы?
Дерзостный, ищешь ты собственной гибели,
Так приготовься же к смертному бою.
Эй, негодяй, оскорбитель непрошеный,
Вот я когда рассчитаюсь с тобою!
Знай, что оружье давно мое славится
И меж нечистыми и меж святыми,
Знай, что с дубиною посох не справится,
Хоть и с узорами он золотыми.
В Лунном дворце Необъятного холода
Этим оружьем толок я лекарство.
Стоит хоть раз прикоснуться им к недругу –
Сразу он канет в загробное царство!

И в самом деле, в целом мире
Соперников достойней нет,
Знать, сила в посохе святая,
Раз одолел он столько бед!
И этот пест несокрушимый,
Округлый с одного конца,
Которым снадобье бессмертья
Толкли у Лунного дворца.
Один из двух бойцов могучих,
Коварный оборотень‑враг,
Без спроса небеса покинул,
Замыслив любодейный брак.
Другой – отважный непорочный,
Сражаясь с тысячами зол,
Монаха в этот край далекий
Из царства Танского привел.
Виновником же этой схватки
Мы все равно считать должны
Не этих недругов смертельных,
А государя той страны:
Цветы любил он свыше меры,
И долго было невдомек
Ему, беспечному, что этим
Он оборотня в сад привлек.
И вот под небом разгорелся
Жестокий бой, смертельный бой:
Две яростных, две грозных силы
Вступили в спор между собой.
Упрямы, беспощадны оба,
Мечтой распалены одной:
Ни с чем в сраженье не считаясь,
Врага сразить любой ценой!
Взгляни на них – не сразу скажешь
Кто неустанней, кто хитрей:
Друг друга бьют, слепят, толкают,
Чтоб с ног врага сшибить скорей,
А разойдясь, грозят друг другу
И – слово за слово – бранят,
Видать, на брань горазды оба:
И наш герой и супостат.
На всей земле бойца не сыщешь,
Чтоб так же был несокрушим,
Как этот недруг, что с героем
Пестом сражается большим.
Но все же удали волшебной,
Пожалуй, больше у того,
Кто бьется посохом железным,
Являя мощь и мастерство.
Взгляни: от посоха большого
В руках святого храбреца
Лучи взмывают золотые
До врат небесного дворца,
А вкруг неистовой дубинки,
Рожденный силой потайной,
Туман клубится разноцветный,
Ложась на землю пеленой.
Вот снова недруги схватились,
И силы их равны почти,
А было этих грозных схваток
Уже не меньше десяти.
Но дрогнул оборотень… Тяжко
Его волшебному песту,
И отражать удары вражьи
Ему уже невмоготу.

Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту -
Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я - сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,
Так как - только влюбленный
Имеет право на звание человека.

Сладость снов, сойди, как тень,
Сон, дитя мое одень.
Сны, сойдите, как ручей
Лунных ласковых лучей.

Сладкий сон, как нежный пух,
Убаюкай детский слух.
Ангел кроткий, сладкий сон,
Обступи со всех сторон.

Смех, сверкай во тьме ночей
Над отрадою моей.
Будь с ним лучшей из утех,
Материнский нежный смех.

Каждой жалобе шепни:
"Задремли и отдохни".
Каждой жалобе скажи:
"Крылья легкие сложи".

Спи, дитя, счастливым сном,
Целый мир уснул кругом.
Спи же, спи, родимый мой,
Я поплачу над тобой.

Предо мной священный лик
На твоем лице возник,
Твой Создатель здесь, во сне,
Горько плакал обо мне.

Как невинное дитя,
Плакал, глазками блестя,
О тебе и обо всех,
И слезами смыл наш грех.

И теперь глядит, любя,
Он с улыбкой на тебя,
В снах ребенка спит он сам.
Мир земле и небесам.

Перевод К. Д. Бальмонта

Я первый смерил жизнь обратным счётом.
Я буду беспристрастен и правдив:
Сначала кожа выстрелила потом
И задымилась, поры разрядив.

Я затаился и затих, и замер,
Мне показалось — я вернулся вдруг
В бездушье безвоздушных барокамер
И в замкнутые петли центрифуг.

Сейчас я стану недвижим и грузен
И погружён в молчанье, а пока
Горн и меха земных газетных кузен
Раздуют это дело на века.

Хлестнула память мне кнутом по нервам,
В ней каждый образ был неповторим:
Вот мой дублёр, который мог быть первым,
Который смог впервые стать вторым.

Пока что на него не тратят шрифта:
Запас заглавных букв — на одного.
Мы с ним вдвоём прошли весь путь до лифта,
Но дальше я поднялся без него.

Вот — тот, который прочертил орбиту,
При мне его в лицо не знал никто.
Всё мыслимое было им открыто
И брошено горстями в решето.

И словно из-за дымовой завесы,
Друзей явились лица и семьи:
Они все скоро на страницах прессы
Расскажут биографии свои.

Их — всех, с кем вёл я доброе соседство, —
Свидетелями выведут на суд.
Обычное моё босое детство
Обуют и в скрижали занесут.

Чудное слово "Пуск!" — подобье вопля —
Возникло и нависло надо мной.
Недобро, глухо заворчали сопла
И сплюнули расплавленной слюной.

И вихрем чувств пожар души задуло,
И я не смел или забыл дышать.
Планета напоследок притянула,
Прижала, не желая отпускать.

Она вцепилась удесятерённо,
Глаза, казалось, вышли из орбит,
И правый глаз впервые удивлённо
Взглянул на левый, веком не прикрыт.

Мне рот заткнул — не помню, — крик ли, кляп ли,
Я рос из кресла, как с корнями пень.
Вот сожрала всё топливо до капли
И отвалилась первая ступень.

Там, подо мной, сирены голосили,
Не знаю — хороня или храня.
А здесь надсадно двигатели взвыли
И из объятий вырвали меня.

Приборы на земле угомонились,
Вновь чередом своим пошла весна.
Глаза мои на место возвратились,
Исчезли перегрузки — тишина.

Эксперимент вошёл в другую фазу.
Пульс начал реже в датчики стучать.
Я в ночь влетел, минуя вечер, сразу —
И получил команду отдыхать.

И неуютно сделалось в эфире,
Но Левитан ворвался в тесный зал —
Он отчеканил громко: "Первый в мире!"
Он про меня хорошее сказал.

Я шлем скафандра положил на локоть,
Изрёк про самочувствие своё...
Пришла такая приторная лёгкость,
Что даже затошнило от неё.

Шнур микрофона словно в петлю свился,
Стучали в рёбра лёгкие, звеня.
Я на мгновенье сердцем подавился —
Оно застряло в горле у меня.

Я отдал рапорт весело, на совесть,
Разборчиво и очень делово.
Я думал: вот она и невесомость,
Я вешу нуль, так мало — ничего!

Но я не ведал в этот час полёта,
Шутя над невесомостью чудной,
Что от неё кровавой будет рвота
И костный кальций вымоет с мочой.

1972

Ёжики
Собирались по утру Ёжики летучие,
Проверяли крылья,
Лапки, хоботки.
И на взлетной полосе,
Чтоб летелось лучше,
Шишечки еловые, как взлетные огни.

— слушай, брат, куда летим?
— тихо, ждем приказа!
— что, ворОн опять бомбим?
— не свисти, зараза...

— не, ребята, не бомбим,
просто устрашаем,
грозно мимо пролетим...
— все-то мы уж знаем!...

— нет, постойте, господа,
я слыхал отныне
нам заданье зажигать
звезды для любимых...

Спорят, иглами шурша,
День уж на исходе...
И вниманье неспроста
К Ёжикам в народе.

Ёжик — это страшный зверь!
Хочешь, тяпнет за нос?
Понимаю я теперь,
Ёжик — наш диагноз.

... Освещает небосклон
Месяц из-за тучи.
Затихает эскадрон
Ёжиков летучих.

© Александр Ильинский, 2006

Ёжик — секс-символ
Плачет осень в сосновом лесу,
предпоследний осенний циклон.
Порешили кабан и барсук
в лесу открыть шикарный салон!

В фирму с названьем "Balbes«ы
ёж добыл дефицитный талон —
решился секс — символом леса
стать, посетив балд-ёжный салон...

Мастер — копия головореза,
ежу клыками все иглы взбвив,
остриг их нАфиг до ирокеза,
бока и спину всю обнажив,

посадив ежа под обсушку,
кабан его раздосадовал,
когда ирокез на макушке,
лаком крыл и красил в радугу...

веянья моды барсук почтил
и под музыку марсельезы,
когти гелием бодро растил,
похожие на хлеборезы...

ёжик в лесу распугал зверей —
он так дезодорантом разил!
Когтями клацая, к норке скорей
колобком разноцветным катил.

Им прельстилась лиса — эмигрант,
но пышный свой хвост поджала,
когда подумала: «мышь-мутант» —
и поэтому не сожрАла!

Ёж катился, как под уклон,
едкий запах от лака стлался,
филин решил: «это птица — клон»
и ловить наотрез отказался...

В норке своей в тёплом жилете
сдирает он лак и когти — фигли!
Завис надолго на интернете:
ждёт ответ — отрастут ли иглы???

© Александрит, 2006

Коль по воду кувшин ходить
Повадился, и нее он канет;
Коль целый день одно твердить,
Любая басенка наянит;
Плод, вовремя не снятый, вянет:
Кого молва превознесет,
Того уж после всяк помянет;
Кто ищет, тот всегда найдет.

К чему рацеи разводить,
Как дьявол за язык ни тянет,
О том, чего не воротить?
Ножа больнее сплетня ранит;
Божба всегда уста поганит;
Не след хвалиться наперед;
Лесть мудреца и то арканит;
Кто ищет, тот всегда найдет.

На то и туча, чтоб дождить,
Покуда солнце не проглянет;
На то и ладан, чтоб кадить;
Поет не каждый, кто горланит;
В силки на вабик птицу манят;
Час с милым кажется за год;
Пред пилкою бревно болванят;
Кто ищет, тот всегда найдет.

Кто любит Бога -- церковь чтит;
Хмельное не бодрит -- дурманит;
Деньга деньгу сама родит;
Тот не продаст, кто не обманет;
Охотник кормит псов заране;
Терпенье города берет
И стену всякую таранит;
Кто ищет, тот всегда найдет.

Принц, ввек умен глупец не станет,
Но дурь с себя и он стряхнет,
Коль гром над головою грянет;
Кто ищет, тот всегда найдет.

Алёна
Маленький ежик

Маленький ёжик с нелепой ухваткой
Выбраться хочет с фантазий охапкой.
Тянет ручонки из пропасти бешенной,
К миру иллюзий, к миру безбрежному.

Ему не хватает свободы реальности,
Его угнетают животные слабости,
Он ненавидит предательство лживости.
Он хочет быть небом, поближе к невинности.

Алекс

* * *
Ёжики умеют тоже плавать,
Но не хорошо, не далеко...
«Echinus» по-русски значит ёжик. Право,
Это вам запомнится легко

Плыл корабль своим названьем гордый
Океан стараясь превозмочь
В трюмах стояли умными качая мордами
Тысячи ежей топтались день и ночь.

Тысячи ежей, ежих ещё полтыщи
Счастья в круизе не нашли.
Мина кораблю пробила днище
Далеко-далеко от земли.

Шёл корабль на дно, ежи пищали,
Все на дно покуда не пошли,
Что там говорить, мне было жаль их,
Колких, не увидевших земли.

Ёжики умеют тоже плавать
Но не хорошо не далеко
«Echinus» по-русски значит ёжик. Право,
Это вам запомнится легко.

(Ну, прям слёзы катятся из глаз... нет, здесь должен быть хеппи-энд!)

Ёжики на дне лежат и плачут
В трюме было им повеселей
Дело в том, что вёз корабль на дачу
Тысячу пятьсот морских ежей.

Башня Rowan

Ежиный марш
Маленькие домики, скамейки, фонари,
Липа возле булочной, каштаны у пивной.
Кошки и собаки, дикобразы и хори —
Все Ихьштербештрассе обходят стороной.

На Ихьштербештрассе ежики живут,
Весело работают, неплохо отдыхают.
На Ихьштербештрассе ежики живут,
Как жаль, что меня в ежики больше не возьмут.

На Ихьштербештрассе уютно и светло,
Бархатцы посажены, подстрижены газоны.
Когда в одном из домиков вышибли стекло,
Ежики за это покололи три района.

У ежиков иголки — как острые штыки,
На ежика наехать — поищите идиота.
Хорошо, что ежики мирные зверьки,
А то пришлось бы ежиков стрелять из пулемета.

Проснулся в цифрах ангельских крыл
Высоко над землей, где я так долго жил.
Небесные созданья несли мою постель -
Ворон, птица Сирин и коростель.
Земля лежала, как невеста, с которой спьяну сняли венец:
Прекрасна и чиста, но в глазах особый скорбец.

На льду Бел-озера один на один
Сошлись наш ангел Алкоголь и их демон Кокаин;
Из Китеж-града шел на выручку клир,
Внесли святой червонец - и опять вышел мир.
Мадонну Джеки Браун взял в жены наш Бог-Отец,
Вначале было плохо, но потом настал обычный скорбец.

Я спрашивал у матери, я мучил отца
Вопросом - Как мне уйти от моего скорбеца?
И тут меня прижал в углу херувим,
Сказал: "Без скорбеца ты здесь не будешь своим".
С тех пор я стал цыганом, сам себе пастух и сам дверь -
И я молюсь, как могу, чтобы мир сошел им в души теперь.

Песнь о птеродактиле...

Над равниной мезозойской
Гордо реет птеродактиль,
Рассекая теплый воздух.
Расправляя с важным видом
Перепончатые крылья,

Щелкает зубастой пастью
И глядит нахальным взглядом
На заросшую хвощами
Мезозойскую равнину.

По которой чинно бродят
Диплодоки, стегозавры,
Злобные трицератопсы
И другие персонажи
Популярных кинофильмов,
Снятых несколько позднее.

Птеродактиль рядом с ними
Невелик, конечно, ростом
(Пара метров в нем, не больше),
Но зато летать умеет!

И рептилиям гигантским
Безнаказанно и нагло
Прямо на головы гадит.
(Сразу видно, невоспитан).

Нет управы на нахала!
Диплодок и то пытался
За крыло схватить мерзавца:
Вытянул, бедняга, шею,
Бил хвостом и хлопал пастью,
Но, увы, не дотянулся -
Высоко летает, сволочь!

Вдруг хвощи зашевелились,
И из леса на поляну
Вышли три тиранозавра
С двухступенчатой ракетой.

Птеродактиль испугался,
Отстрелил три ложных цели,
Сделал "бочку", сделал "свечку"
(Только, жаль, сорвался в штопор).

И на бреющем полете
Попытался оторваться,
Но ракета неотступно
Настигала негодяя.

Птеродактиль попытался
Сделать "кобру Пугачева",
Но хвостом попал по брюху,
И, теряя управленье,
Рухнул в топкое болото.

А ракета угодила
Прямо в морду диплодоку
(Неудобство длинной шеи:
Можно стать воздушной целью).

Он еще успел подумать:
"Во, защитнички явились!
Тот хотя бы просто гадил..."
И ушел, качая шеей,
Головы уже лишенный.

Между тем тиранозавры
Обсуждали этот промах,
И один из них заметил:
"Надо было брать левее!
Зря истратили ракету..."

"Не беда",- другой утешил,
"У меня еще остались,
С ядерной боеголовкой."
И все трое скрылись в чаще.

А нахальный птеродактиль
Выбирался из болота,
Чтобы снова гордо реять
Над загаженной равниной.

Вдвоём или своим путём.
И как зовут, и что потом.
Мы не спросили ни о чём.
И не клянёмся, что до гроба.
Мы любим, просто любим оба.

Всего-то: гость
Прислонился к откосу двери
В моем доме,
И сделался храмом дом.
Сумрак весенний.

Сказали мне, что эта дорога
Меня приведет к океану смерти,
И я с полпути повернула вспять.
С тех пор все тянутся передо мною
Кривые, глухие окольные тропы…

Лютня! Безумица! Каждый раз,
Царского беса вспугивая:
"Перед Саулом-Царем кичась"...
(Да не струна ж, а судорога!)

Лютня! Ослушница! Каждый раз,
Струнную честь затрагивая:
"Перед Саулом-Царем кичась -
Не заиграться б с аггелами!"

Горе! Как рыбарь какой стою
Перед пустой жемчужницею.
Это же оловом соловью
Глотку залить... да хуже еще:

Это бессмертную душу в пах
Первому добру молодцу...
Это - но хуже, чем в кровь и в прах:
Это - сорваться с голоса!

И сорвалась же! - Иди, будь здрав,
Бедный Давид... Есть пригороды!

Перед Саулом-Царем играв,
С аггелами - не игрывала!

АННАБЕЛЬ-ЛИ

Это было давно, это было давно,
В королевстве приморской земли:
Там жила и цвела та, что звалась всегда,
Называлася Аннабель-Ли,
Я любил, был любим, мы любили вдвоем,
Только этим мы жить и могли.

И, любовью дыша, были оба детьми
В королевстве приморской земли.
Но любили мы больше, чем любят в любви, -
Я и нежная Аннабель-Ли,
И, взирая на нас, серафимы небес
Той любви нам простить не могли.

Оттого и случилось когда-то давно,
В королевстве приморской земли, -
С неба ветер повеял холодный из туч,
Он повеял на Аннабель-Ли;
И родные толпой многознатной сошлись
И ее от меня унесли,
Чтоб навеки ее положить в саркофаг,
В королевстве приморской земли.

Половины такого блаженства узнать
Серафимы в раю не могли, -
Оттого и случилось (как ведомо всем
В королевстве приморской земли), -
Ветер ночью повеял холодный из туч
И убил мою Аннабель-Ли.

Но, любя, мы любили сильней и полней
Тех, что старости бремя несли, -
Тех, что мудростью нас превзошли, -
И ни ангелы неба, ни демоны тьмы,
Разлучить никогда не могли,
Не могли разлучить мою душу с душой
Обольстительной Аннабель-Ли.

И всегда луч луны навевает мне сны
О пленительной Аннабель-Ли:
И зажжется ль звезда, вижу очи всегда
Обольстительной Аннабель-Ли;
И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,
С незабвенной – с невестой – с любовью моей -
Рядом с ней распростерт я вдали,
В саркофаге приморской земли.

(1895)

Ворон

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, - вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался - постучался в дверь ко мне.
"Это, верно, - прошептал я, - гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне".

Ясно помню... Ожиданье... Поздней осени рыданья...
И в камине очертанья тускло тлеющих углей...
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -
О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
"Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -
Гость стучится в дверь ко мне".

"Подавив свои сомненья, победивши спасенья,
Я сказал: "Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, - и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, - и не слышал я его,
Я не слышал..." Тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма - и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь - "Ленора!" - прозвучало имя солнца моего, -
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, -
Эхо - больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся - обернулся - содрогнулся, -
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
"Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это - ветер, - усмирю я трепет сердца моего, -
Ветер - больше ничего".

Я толкнул окно с решеткой, - тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел - и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
"Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, -
Я промолвил, - но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?"
Молвил Ворон: "Никогда".

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда -
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: "Никогда".

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове "Никогда",
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, -
Я шепнул: "Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда".
Ворон молвил: "Никогда".

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
"Верно, был он, - я подумал, - у того, чья жизнь - Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда".

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: "Это - Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным "Никогда",
Страшным криком: "Никогда".

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я - один, на бархат алый - та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.

Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: "Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!"
Каркнул Ворон: "Никогда".

И вскричал я в скорби страстной: "Птица ты - иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, - я молю, скажи, когда?"
Каркнул Ворон: "Никогда".

"Ты пророк, - вскричал я, - вещий! "Птица ты - иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, - богом, скрытым навсегда, -
Заклинаю, умоляя, мне сказать - в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?"
Каркнул Ворон: "Никогда".

И воскликнул я, вставая: "Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, - уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу - один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь - всегда!"
Каркнул Ворон: "Никогда".

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, - на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет - никогда!

Ах, бывают всякие
в жизни карамболи,
Дивные события,
странные дела!..
На обычной улице,
а не в чистом поле
Муха - представляете? -
денежку нашла!..
Что случилось с Мухою,
резвой хохотушкой?.
Муха - не поверите! -
сделалась иной!
Не вульгарной Мухою,
а пикантной Мушкой
Над прелестным ротиком
Е. Карамзиной.
Ах, как это весело,
ах, как это глупо,
Ах, какое счастье,
ах какой кошмар!
Возле - представляете? -
Аглицкого клуба
Заприметил барышню
доблестный Комар!
Был он смел до одури
и красив до жути,
В звании поручика
и в расцвете сил,
И к тому же в юности
был замечен в смуте:
Графа Аракчеева
лично укусил.
Ах, какой любовию
встреча увенчалась,
Ах, того не выразить
кистью и пером!
Муха - представляете? -
тут же обвенчалась
С ихним благородием
оным Комаром!
Праздновали во среду,
накануне Пасхи.
Сколько было сказано
спичей и острот!
Целый вечер кушали
рыбу по-гишпански,
Целый вечер спорили,
прав ли Дидерот!..
Ах, какие славные
прежде были пьянки -
Вист и философия,
нега и азарт!..
...Было это в Питере.
В доме на Фонтанке.
В щелке под обоями.
Много лет назад.

Мухи имеют совесть.
Дико, но это так.
Вот вам простая повесть,
Грубая, как наждак.
У одного главбуха,
Ползая на столе,
Некая дура муха -
Бац - и нашла сто рэ.
Твердая, как зубило,
Строгая, как пила,
Муха так поступила:
Муха их не взяла.
Вот она чешет брюхо,
Вот она ест бульон.
Муха. Простая Муха.
Муха, каких мильон.
Кланяюсь Мухе в пояс
И отдаю в набор
Эту простую повесть,
Честную, как топор.

Вот начало фильма. Дождь
идет.
Муха вдоль по улице идет.
Крупный план. Усталый
профиль Мухи.
Ей за тридцать лет. Она не
в духе.
В том, как она курит
и острит,
Чувствуется скепсис и гастрит.
Дальше в фильме вот что
происходит:
Муха в луже денежку
находит.
Магазин. Изделья из фаянса.
Еле слышный запах
декаданса.
За прилавком - грустный
продавец.
Неврастеник. Умница. Вдовец.
В том, как он берет у вас
червонец,
Чувствуется Чехов и
Чюрленис.
Просмотрев предложенный
товар,
Муха выбирает самовар.
Продолженье фильма в том же
духе.
Муха дома. Мы в гостях у
Мухи.
Том Хемингуэя. Бюст
Вольтера.
Сиротливый привкус
адюльтера.
Тонкая французская игра:
Муха в ожиданье Комара.
Он приходит. Он снимает
плащ.
Он провинциален и ледащ.
В том, как он стыдится
сантиментов,
Чувствуется .бремя алиментов.
Тихо. Он молчит. Она молчит.
Самовар тем более молчит.
Он вздыхает. Муха понимает.
И из шкафа чашки вынимает.
Пьют без разговоров. Молча
пьют.
Общий план. Всеобщий неуют.
За окном в мерцанье сонных
луж
Чувствуется острый Клод
Лелюш.

I wander thro' each charter'd street,
Near where the charter'd Thames does flow,
And mark in every face I meet
Marks of weakness, marks of woe.

In every cry of every Man,
In every Infant's cry of fear,
In every voice, in every ban,
The mind-forg'd manacles I hear.

How the chimney-sweeper's cry
Every black'ning church appals;
And the hapless soldiers sigh
Runs in blood down palace walls.

But most thro' midnight streets I hear
How the youthful harlot's curse
Blasts the new-born infant's tear,
And blights with plagues the marriage hearse.

По узким улицам влеком,
Где Темза скованно струится,
Я вижу нищету кругом,
Я вижу горестные лица.

И в каждой нищенской мольбе,
В слезах младенцев безгреховных,
В проклятьях, посланных судьбе,
Я слышу лязг оков духовных!

И трубочистов крик трясет
Фундаменты церквей суровых,
И кровь солдатская течет
Вотще у гордых стен дворцовых.

И страшно мне, когда в ночи
От вопля девочки в борделе
Слеза невинная горчит
И брачные смердят постели.
Перевод С.Степанова

Я не знаю, какая строка обернётся последней,
На каком из аккордов ударит слепая коса,
Это вы - короли; я - наследник, а может, посредник,
Я - усталое эхо в горах. Это вы - голоса.

Перекрестки дорог - узловатые пальцы старухи,
Я не знаю, какой из шагов отзовётся бедой,
Это вы - горсть воды; я - лишь руки, дрожащие руки,
И ладони горят обожженные этой водой.

У какого колодца дадут леденящей отравы,
Мне узнать не дано, и глоток будет сладок и чист,
Это вы - соль земли; я - лишь травы, душистые травы,
Вы - мишень и стрела, я - внезапно раздавшийся свист.

От угрюмых Карпат до младенчески сонной Равенны
Жизнь рассыпалась под ноги звоном весёлых монет,
Вы - горячая кровь; я - ножом отворенные вены,
Вы - июльское солнце, я солнечный зайчик в окне.


День котомкой висит за спиной, обещая усталость,
Ночь укроет колючим плащом, обещая покой,
Это вы - исполины; я - малость, ничтожная малость,
Это вы - гладь реки, я - вечерний туман над рекой.

Но когда завершу, замолчу, отойду в бездорожье,
Упаду, уроню, навсегда откажусь от всего,
Вас - великих! могучих! - охватит болезненной дрожью:
Это он, это мы, и какие же мы без него...

Виктор Олегович Пелевин

Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда (Сборник)



Вот так придумывал телегу я
О том, как пишется элегия

Элегия 2

Мы скоро встретимся едва ль.
За болью боль,
За далью даль,
За дыркой catcher in the rye,
За раем тоже рай.

За полднем вечер голубой,
За боем буй,
За геем гой.
Проснись и пой, и бог с тобой
Задрыгает ногой.

Товарищ, тырь. Товарищ, верь.
За дурью дурь,
За дверью дверь.
Здесь и сейчас пройдет за час,
Потом опять теперь.

Семь бед – один переворот.
За кедом кед,
За годом год,
И только глупый не поймет,
Что все наоборот.

Милиционер, миллионер,
За торой бор,
За хором хер.
Премного разных трав и вер.
Бутылка, например.

Катюшин муж объелся груш.
За горем Гор,
За Бушем Буш.
Гомер, твой список мертвых душ
На середине уж.

За приговором приговор,
За морем мур,
За муром вор,
За каламбуром договор.
Гламур, кумар, amor.

Мы испекаем каравай.
За киром кар,
За воем вай.
Лжедмитрий был Первомамай,
И я люблю свой край.

Вокруг качается ковыль.
За далью даль,
За былью быль,
И небольшой автомобиль
Вздымает в поле пыль.

Довольно быстрая езда,
Закат,
Вечерняя звезда,
И незнакомые места.
Все это неспроста.

КОГДА БЫ БЫЛ ПОЭТОМ

Когда б был поэтом Виан, -
С утра был бы пьян вдрабадан.
Шагая, вперял бы в туман,
Свой нос, сизый, как баклажан,
В дырявых карманах
Сжимая, наверно,
Собранье сонетов, -
Сплошные шеднервы.

ВСЕ СКАЗАНО СТО РАЗ

Все сказано сто раз, похоже,
давно о чем хочу сказать,
когда сажусь стихи писать.
Но удивляюсь, день итожа,
и снова задаю вопрос:
коль хвалите меня,
так, что же -
я снова натянул вам нос?

СЛАВЯНСКАЯ ДУША

Славянская душа.
У меня славянская душа.

Родился под Парижем,
в Виль-д'Авре
в настоящей французской семье:
мать звали Жанной,
отца - Жаном.
А меня нарекли Иваном.

Это имя не выходит
из моей головы -
выходит,
что родом я из Москвы
(вот, что значит -
увидела пылкая пара
когда-то барина
у самовара).

Славянская душа.
У меня славянская душа.

Она срослась с французской кожей.
И телом стал я славянином тоже.

Славянская душа.
У меня славянская душа.

Я не был дальше Сен-Жермен-де-Пре.
Мне дали имя русской в семье.
Но все вокруг
меня считают русским.
Я не сопротивляюсь.
На закуску
ем пироги с капустой,
водку пью
с утра до ночи
и посуду бью.

Славянская душа.
У меня славянская душа.

За мной шпионит собственное имя.
Я сделал из железа пару штор,
чтоб окна в доме занавесит ими -
не занавесил.
Чтобы воздух шел...

Славянская душа...

ДЕЗЕРТИР

Господин Президент!
Я письмо вам отправил.
Исключеньем из правил -
вскройте этот конверт.

В среду вечером мне
сообщили повесткой,
что я завтра в армейском
должен быть на войне.

Господин Президент!
Не для братоубийства
я, поверьте, родился,
но - чтоб жить, чтобы петь.

Ради песни и мира
сообщаю, мсье, -
не хочу быть, как все,
ухожу в дезертиры!

Господин Президент!
Мой отец уже умер.
Мои братья бездомны.
Плачут дети мои.

Моя мама одна.
Одиночество это
призывает к ответу:
что нам эта война?

А когда я в тюрьме
вшей кормил, жрал баланду,
мою душу жандармы
растоптали в дерьме.

Хлопну дверью с утра
я у смерти под носом.
Пусть останется с носом!
Мне - в дорогу пора.

Рождены мы людьми.
Человек не приемлет
кровью вскармливать землю
на погибель семьи.

И не надо нам лент.
Если крови вам мало -
Сдайте вашу капралу,
господин Президент!

Ну а если закон
огласит: "Вне закона!" -
не жалейте патроны -
я не вооружен.




Открытое письмо г-ну Полю Фаберу, советнику муниципалитета

Дорогой мсье,

Вам хотелось бы осветить лучами нынешней реальности довольно простую и
без претензий песню "Дезертир", которую вы услышали по радио и автором
которой являюсь я. Вы посчитали довольно претенциозно, что в ней вынесен
приговор старым солдатам всех прошлых, нынешних и будущих войн. Вы
потребовали у префекта департамента Сены запретить эту песню. Это
подтверждают и те, кто хочет услышать о существовании цензуры на радио, и
это деталь, о которой полезно знать.
Мне неловко об этом говорить, но этой песне аплодировали в "Олимпии" (3
недели) и в Бобино (15 дней) прежде, чем она была спета на радио Мулуджи;
некоторые, я знаю, нашли ее шокирующей, их было немного, и я уверен, что они
просто не поняли ее. Вот несколько объяснений этому.
Из двух вещей надо выбрать одну: бывшие однополчане, вы воевали за мир
или за удовольствия? Если за мир, как я осмелюсь надеяться, не обрушивайтесь
на кого-либо, кто находится на вашей стороне, а лучше ответьте на следующий
вопрос: если кто-то не берется протестовать против войны в мирное время,
когда же он может протестовать против нее? Или, может, вы любите войну - и
воюете ради удовольствия? Я даже не допускаю мысли думать подобным образом;
что касается меня, то я совершенно не агрессивный тип.
Что же до этой песни, то она сражается против того, против чего воевали
и вы. И если это так, не играйте словами, приписывая ей то, чего в ней нет:
это песня не о праведной войне.
Что же касается праведных и неправедных войн - сближение "праведная" и
"война" шокирует меня, как и других так же, как вас шокирует моя песня.
Вспомним "праведную" войну, которую начали в 1940 году, бросив в нее
французских солдат. Плохо вооруженные, плохо управляемые, плохо
информированные, не имевшие зачастую для защиты ничего, кроме винтовки, в
которую не влезали патроны (так случилось среди других с моим старшим братом
в мае 1940 года), солдаты 1940 года дали миру урок мудрости, отказавшись
сражаться; те, кто это не имел мужества этого сделать, был побит - и крепко
побит.
Умереть за родину, это очень красиво; но не следует умирать всем - что
в таком случае станет с родиной. Родина - это не земля, это - люди (генерал
де Голль в данном случае мне не противоречит, я надеюсь). Люди, не солдаты,
но - гражданские лица, которые нуждаются в защите. Впрочем, когда и солдаты
становятся гражданскими лицами, это означает конец войне.

Чем пахнет мужчина, знакомый едва?
Шампанским. Прогулкой. Цветочной пыльцой.
И кругом от этих мужчин голова,
Так пахнущих утром, зарей и росой.
Чем пахнет мужчина, идущий на штурм?
Идеями. Ужином. Клубом. Дарами.
Прибоем, несущим прохладу и шум,
Обещанным солнцем в нагрудном кармане.
Чем пахнет мужчина, согревший постель?
Доверием, силой и слабостью сразу.
Мелодией той, что играет свирель,
И ласковым сумраком в смеси с экстазом.
Чем пахнет мужчина, желанный тобой?
Бассейном из роз с тишиною на дне,
Надеждой, теплом, пеньем птиц и мечтой,
И страхом потери, пришедшим во сне.
Чем пахнет мужчина, достойный тебя?
Надежностью. Верностью. Пылом и страстью.
Любовью, разлитой за неба края,
И круглыми сутками полного счастья...

Ты - женщина. Ты - мать. Сестра.Подруга.
Любимая. Любовница. Жена.
Ты - солнце. Ты - земля. Ты - мир. Ты - вьюга.
Ты - вера. Ты - надежда. Ты - весна.
Ты - счастье. Ослепительное счастье.
Ты - лучик ласковый. Ты - бархатный цветок.
Нет, лепесток цветочный. На запястье.
Ты поцелуй. Ты - взгляда уголёк.
Ты - сон степей. Ты - чистое дыханье.
Ты - сок берёз. Ты - летний быстрый дождь.
Ты - бабочки свободное порханье.
Росинки утренней застенчивая дрожь.
Ты - молния. Ты - жаркая пустыня.
Травинка на ветру. Ты - снежный плед.
Ты - день и ночь. Часть Бога - ты - богиня.
И вечная любовь. И горя след.
Осколок зеркала. Златая чаша мёда.
Слеза солёная. И горькая полынь.
Бальзам на рану с каплей жгучей йода.
Луна. Звезда. Зарница. Неба синь.
Улыбка нежная. Туман. Холодный вечер.
Волна прибрежная. Серебряная даль.
И расставанье после сладкой встречи.
Тоска и радость. Песня и печаль.
Ты - праздник. Ты- мечта. Святая тайна.
Открытая и добрая душа.
Ты - навсегда, а, может, ты - случайна.
Ты - шаг уверенный по лезвию ножа.
Ты - пропасть. Буря. Чувств шальных затменье.
Ты - упоенье. Музыка. Полёт.
И губ горячих ты прикосновенье.
Спасенье. Утешенье. Хрупкий лёд.
Ты - женщина. Ты - мать. Жена. Подруга.
Любимая. Хозяйка. И сестра.
Вселенная. Страдание. И мука.
Ты - женщина. Ты - искра от костра.
Ты - женщина. Ты - истина. Ты - сила.
И красота. Господь благословил
Тебя на все дела, как ты просила...
Бог чудом - женщиной нас щедро одарил.

Однажды, будто бы во сне,
Наездницу увидел Том.
Она на белом скакуне
Вдоль речки ехала верхом.

Одета в шёлк была она,
Зелёный, как трава лугов,
И в лад на сбруе скакуна
Звенела сотня бубенцов.

Вгляделся Том и снял берет,
И на колени пал тотчас:
"Мария-дева, вечный свет,
Ты посетила грешных нас!"

"Встань, честный Том, надень берет
И на меня смотрои смелей.
Я не Мария-дева, нет,
Я только королева фей.

Хочу, чтобы ты играл и пел.
Сыграй и спой мне, честный Том.
А если ловок ты и смел,
То поцелуй меня потом.

"Пускай погибель ждёт меня,
Я сроду трусом не бывал!"
Она легко сошла с коня,
И он её поцеловал.

"Ну, честный Том, теперь ты мой
И вместе с нами будешь жить.
В моих владеньях под землёй
Семь лет ты должен прослужить".

Том стремя даме поддержал,
Уселся позади седла,
И в тот же миг скакун заржал
И прянул в воздух как стрела.

Они неслись вперёд, вперёд
На белоснежном скакуне.
Они окончили полёт
В пустынной мрачной стороне.

"Мой честный Том, с коня сойди,
Но от меня ни шагу прочь.
Три чуда ждут нас впереди,
Нелёгкой будет эта ночь.

Ты видишь длинный узкий путь,
Прямой, но тесный, как нора?
Там тернии растут по грудь,
И это правый Путь Добра.

Ты видишь тот просторный путь
Среди цветов, травы и мха?
Он глаз твой может обмануть,
И это ложный путь греха.

А вот и наш укромный путь
Под низким пологом ветвей.
Мой честный Том, отважен будь,
Ты едешь в королевство фей.

Теперь молчи, мой честный Том.
Молчи, чтоб ни было с тобой.
Кто здесь обмолвится словцом,
Тот не вернётся в край родной".

Они торопят скакуна,
Он реки переходит вброд.
Померкли солнце и луна,
Лишь море дальнее ревёт.

Густа мгла вокруг легла,
А полны тёмные красны.
Вся кровь, что в землю путь нашла,
Стекает в реки той страны.

Но вот они в саду густом,
И говорит она ему:
"Съешь яблоко, мой честный Том,
И лгать не сможешь никому".

"О, нет, - ей отвечает Том. -
На что мне эта благодать?
С таким правдивым языком
И не купить, и не продать.

Девчонку с ним не залучи,
А залучишь - опять беда..."
"Молчи, мой честный Том, молчи,
Со мной не спорят никогда.

Том верно службу нёс свою,
Он в шёлк и бархат был одет,
И на земле, в родном краю
Его не видели семь лет.

http://dreamworlds.ru/uploads/posts/...d1-d33vhgg.png

«Спpосил меня один знакомый:
"Вот для чего вам нужен кот?
Ведь кошек не деpжу я дома
А у тебя один живет."

-Быть может стоpож он "от Бога",
Чужих не пустит на кpыльцо?
-Hет, он мохнатым теплым боком
Щекочет ночью мне лицо.

-Hавеpное он очень ценен,
Пpиносит в дом большой доход?
-Hет, он свеpнувшись на коленях
Hегpомко песенку поет.

-Я понял! Он охотник ловкий,
Спасает вас от гpызунов?
-Он ловит ленты и веpевки,
Гpоза он обувных шнуpков.

-Пpослушал, видно, я случайно
Зачем вам кот, скажи скоpей.
И я сказала: "Для муpчанья.
И это мне всего важней."»

http://dreamworlds.ru/uploads/posts/...ux-d3bbqbh.jpg

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка
Он был построен в какой-то там –надцатый век.
Рядом жила ослепительно-черная Кошка
Кошка, которую очень любил Человек.

Нет, не друзья. Кошка просто его замечала –.
Чуточку щурилась, будто смотрела на свет
Сердце стучало… Ах, как ее сердце мурчало!
Если, при встрече, он тихо шептал ей: «Привет»

Нет, не друзья. Кошка просто ему позволяла
Гладить себя. На колени садилась сама.
В парке однажды она с Человеком гуляла
Он вдруг упал. Ну а Кошка сошла вдруг с ума.

Выла соседка, сирена… Неслась неотложка.
Что же такое творилось у всех в голове?
Кошка молчала. Она не была его кошкой.
Просто так вышло, что… то был ее Человек.

Кошка ждала. Не спала, не пила и не ела.
Кротко ждала, когда в окнах появится свет.
Просто сидела. И даже слегка поседела.
Он ведь вернется, и тихо шепнет ей: «Привет»

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка
Минус семь жизней. И минус еще один век.
Он улыбнулся: «Ты правда ждала меня, Кошка?»
«Кошки не ждут…Глупый, глупый ты мой Человек»

Не проси меня петь о любви в эту ночь у костра.
Не проси называть имена – ты же понял всё сам.
Не сули за балладу неспетую горсть серебра -
Всё равно эту тайну я, странник, тебе не отдам.
Слышишь, – сказка лучом по скалистым скользит берегам,
И Судьба затаилась, растеряно Нить теребя,
Лишь холодное море всё так же бросалось к ногам,
Только белые чайки носились, о чём-то скорбя.

Менестреля крылатое сердце легко поразить,
И метался в лучистых глазах сумасшедший огонь -
Он стоял перед ней, без надежды её полюбить,
Бесполезный клинок по привычке сжимала ладонь.
И была их любовь словно пламя костра на ветру
Что погаснет под утро под мелким осенним дождём...
Пусть когда-нибудь в песне счастливой поэты соврут,
Но я знаю – лишь день, только день они были вдвоём.

А с рассветом их вновь развело перекрестье путей...
Он ушёл, а её через год забрала к себе смерть.
Как сказать, может, он даже помнил о ней,
Но о смерти её даже я не смогу тебе спеть.
А на сердце осталась туманом глухая тоска...
Только время поможет потерю и боль пережить.
Не узнать никому, как я мёртвую нес на руках,
Потому что об этом я песню не смею сложить.

***
- Яму копал?
- Копал.
- В яму упал?
- Упал.
- В яме сидишь?
- Сижу. - Лестницу ждешь?
- Жду.
- Яма сыра?
- Сыра.
- А голова?
- Цела.
- Значит живой?
- Живой.
- Ну, я пошел домой!

***

Ложкой мешая в кастрюле,
Сидоров ел крахмал.
Раскачался на стуле
И на затылок упал.

Лежал на полу он и думал,
Ложкой себя скребя:
“Как хорошо, что костюма
Нет еще у меня”.

Конфеты

Я нёс домой
Кулёк конфет.
А тут навстречу мне
Сосед.
Снял берет:
— О! Привет!
Что несёшь?
— Кулёк конфет.
— Как конфет?
А компот?
— Компота нет.
— Нет компота,
И не надо...
А они из шоколада?
— Да, они из шоколада.
— Хорошо,
Я очень рад.
Обожаю шоколад.
Дай конфету.
— На конфету.
— А вон ту, а ту, а эту...
Красота! Вкуснота!
А вот эта, а вон та...
Больше нет?
— Больше нет.
— Ну, привет.
— Ну, привет.

***
Говорящий ворон на окошко сел
И мое жилище с грустью оглядел.
Он меня не очень оторвал от дел:
Не сказал ни слова, дальше полетел

http://s51.radikal.ru/i131/1109/7f/8497f4ba2ac7.jpg

Враг помогает, друг вредит;
Вкус мы находим только в сене;
Бесстыдник тот, кто терпит стыд;
Без равнодушья нет влеченья;
Порука силы - ослабленье;
Бывает мышь страшней, чем слон;
Примета памяти - забвенье;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.

Надежен страж, коль крепко спит;
Смех вызывают только пени;
Льстец - тот, кто правду говорит;
Подчас губительно спасенье;
Взлет горше всякого паденья;
Стон тем слышней, чем тише он;
Свет ярче там, где гуще тени;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.

От пьяницы водой разит;
Мы зрячи только в ослепленье;
Кто веселится, тот скорбит;
Недуг желанней исцеленья;
Важней здоровья пресыщенье;
Неряхой часто франт пленен;
Победа хуже пораженья;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.

В балладе скрыто поученье,
И говорю я в заключенье:
Лень - лучшая подруга рвенья;
Ложь - то, в чем каждый убежден;
Осел - искусник первый в пенье;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.

Свидание

Засыпет снег дороги,
Завалит скаты крыш.
Пойду размять я ноги:
За дверью ты стоишь.

Одна, в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды
Уходят вдаль, во мглу.
Одна средь снегопада
Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки
По рукаву в обшлаг,
И каплями росинки
Сверкают в волосах.

И прядью белокурой
Озарены: лицо,
Косынка, и фигура,
И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.

И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.

И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?

1949

ОСЕНЬ

Я дал разъехаться домашним,
Все близкие давно в разброде,
И одиночеством всегдашним
Полно всё в сердце и природе.

И вот я здесь с тобой в сторожке.
В лесу безлюдно и пустынно.
Как в песне, стежки и дорожки
Позаросли наполовину.

Теперь на нас одних с печалью
Глядят бревенчатые стены.
Мы брать преград не обещали,
Мы будем гибнуть откровенно.

Мы сядем в час и встанем в третьем,
Я с книгою, ты с вышиваньем,
И на рассвете не заметим,
Как целоваться перестанем.

Еще пышней и бесшабашней
Шумите, осыпайтесь, листья,
И чашу горечи вчерашней
Сегодняшней тоской превысьте.

Привязанность, влеченье, прелесть!
Рассеемся в сентябрьском шуме!
Заройся вся в осенний шелест!
Замри или ополоумей!

Ты так же сбрасываешь платье,
Как роща сбрасывает листья,
Когда ты падаешь в объятье
В халате с шелковою кистью.

Ты - благо гибельного шага,
Когда житье тошней недуга,
А корень красоты - отвага,
И это тянет нас друг к другу.

1949

Когда я был влюблен (а я влюблен
Всегда — в поэму, женщину иль запах),
Мне захотелось воплотить свой сон
Причудливей, чем Рим при грешных папах.
Я нанял комнату с одним окном,
Приют швеи, иссохшей над машинкой,
Где, верно, жил облезлый старый гном,
Питавшийся оброненной сардинкой.
Я стол к стене придвинул; на комод
Рядком поставил альманахи «Знанье»,
Открытки — так, чтоб даже готтентот
В священное б пришел негодованье.
Она вошла спокойно и светло,
Потом остановилась изумленно,
От ломовых в окне тряслось стекло,
Будильник тикал злобно-однотонно.
И я сказал: «Царица, вы одни
Сумели воплотить всю роскошь мира,
Как розовые птицы — ваши дни,
Влюбленность ваша — музыка клавира.
Ах! Бог любви, загадочный поэт,
Вас наградил совсем особой меткой,
И нет таких, как вы…» Она в ответ
Задумчиво кивала мне эгреткой.
Я продолжал (и резко за стеной
Звучал мотив надтреснутой шарманки):
«Мне хочется увидеть вас иной,
С лицом забытой Богом гувернантки;
И чтоб вы мне шептали: „Я твоя“,
Или еще: „Приди в мои объятья“.
О, сладкий холод грубого белья,
И слезы, и поношенное платье».
А уходя, возьмите денег: мать
У вас больна, иль вам нужны наряды…
…Мне скучно всё, мне хочется играть
И вами, и собою, без пощады…»
Она, прищурясь, поднялась в ответ,
В глазах светились злоба и страданье:
«Да, это очень тонко, вы поэт,
Но я к вам на минуту… до свиданья!»


Прелестницы, теперь я научён,
Попробуйте прийти, и вы найдете
Духи, цветы, старинный медальон,
Обри Бердслея в строгом переплете.

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.